Год урожая 5 - Константин Градов

Я постоял у окна. На площади перед правлением стояла «Волга» с закрытыми дверями — водитель обедал у себя. Из трубы ремонтных мастерских шёл ровный, серый дым. У школьного забора кто-то из старших мальчишек гонял доской лужу, расплёскивая её на сапоги младшим, и младшие визжали так, как визжат только в апреле, когда первый раз без варежек.

Я снял трубку и набрал ферму.

— Антонина Андреевна. У Фроловых в работе. Машу час назад в роддом.

— Ну, наконец-то, — отозвалась Антонина с той своей особенной интонацией, в которой и облегчение, и расчёт сразу. — Нужно что от меня?

— Творог. Если есть свежий, банку отложи. Передам с Зинаидой Фёдоровной вечером. И Семёнычу скажи: пусть зайдёт к Лёхе по дороге, по-простому. Не как ветеринар. Как сосед.

— Поняла, Павел Васильевич, всё сделаю.

Я положил трубку и вернулся к стопке почты. Газеты пришлось отложить — новости из них меня сегодня всё равно не достигали. Снаружи пацаны по-прежнему бесились над лужей. В годовом плане этого пункта не было. В бухгалтерских ведомостях тоже. А по факту именно такие события и держали деревню крепче любого хозрасчёта.

Я закрыл блокнот и пошёл за Зинаидой Фёдоровной.

Она сидела у себя в бухгалтерии — сухая прямая фигура за столом, заваленным ведомостями. Я постучал и вошёл, не дожидаясь ответа. Зинаида Фёдоровна подняла на меня глаза поверх очков, и по тому, как она их подняла, я понял: Лёха уже заезжал, и она знает.

— Павел Васильевич. Я готова. Сумка собрана с обеда.

— Тогда поехали. К семи будем там.

Она встала, открыла нижний ящик стола, достала плотную сумку — судя по объёму, в ней лежало гораздо больше, чем нужно человеку на одну ночь, — и пошла к двери, не оглядываясь, как ходит человек, который проделывал этот путь много раз и знает, что ничего лишнего на столе не оставил.

В машину я посадил Зинаиду Фёдоровну на переднее сиденье, потому что сзади было холоднее. Машину взял служебную, водителя отпустил — он только утром после смены, тащить его в ночную поездку смысла не было. Мы выехали из правления в начале шестого. Дорога стояла мокрая, в лужах отражалось низкое серое небо.

В райцентре больница стоит в тупике улицы Советской — за рынком, между военкоматом и старой пожарной частью. Двухэтажная, кирпичная; краска на наличниках облезла ещё лет пять назад и с тех пор не обновлялась. Мы подъехали к семи вечера. Снег у крыльца уже стаял, открылся бурый газон с прошлогодними листьями и втоптанным окурком от ЛОРа.

Зинаида Фёдоровна вышла из машины с термосом и плотным свёртком; в свёртке угадывался пирог, пелёнки и ещё что-то, чего я не разглядел. Свёрток был перевязан куском бинта. Бинт у неё всегда был с собой, зачем — она никогда не объясняла.

В коридоре второго этажа пахло хлоркой и чем-то ещё, тем особенным больничным запахом, который не выводится никаким проветриванием. Кафель на полу местами выбит. Под лампочкой в дальнем конце сидел Лёха: на жёсткой деревянной скамейке, локти на коленях, голова опущена. Он обернулся, увидел нас, попытался встать.

— Сиди, сиди, — Зинаида Фёдоровна подняла ладонь, чтобы он не вставал.

Она подошла к нему первой. Не обняла; она вообще никого не обнимала, кроме внуков. Поставила термос на скамейку, села рядом, свёрток положила на колени.

— Как Маша, Лёш? — она спросила это так, как спрашивают о погоде.

— В палате. Никого не пускают. Сестра выходила час назад, сказала, раскрытие идёт, — он отвечал, не поднимая головы.

— Это нормально. Пирог будешь?

— Не хочу, — Лёха покачал головой, не поднимая её.

— Тогда чай. Грибы вторично с холода — не пища, чай — нужен.

Она открутила термос. От него повалил пар, в коридоре он быстро рассеялся. Налила в крышку, протянула Лёхе. Лёха взял двумя руками, подержал, не пил.

Я сел напротив, на такую же скамейку. Лампочка под потолком жужжала тихо, на одной ровной ноте.

В дальнем конце коридора кто-то закричал — женский голос, протяжный, ровный, без слов. Лёха вздрогнул всем телом, разом, как от удара по плечу.

— Это не Маша, — Зинаида Фёдоровна произнесла это спокойно, без интонации. — Это с другой палаты. У Маши голос другой.

— А вы откуда, — он начал и не закончил вопрос.

— Я сегодня уже прислушивалась, пока тебя не было. Лёш. Пей чай.

Он отпил. Я смотрел на них с трёх метров. Зинаида Фёдоровна сидела очень прямо, руки на коленях, очки чуть сползли — она поправила их одним движением. Канцелярит, которым она говорит на работе, исчез из её речи полностью; голос остался тем же сухим, точным, профессионально немногословным, но из этого голоса ушла всякая дистанция.

— Павел Васильевич, — обратилась она ко мне, не глядя в мою сторону, — Вам ехать. Утром планёрка.

— Подожду, — ответил я, не двигаясь со скамейки.

— Ехать. Я останусь. Я тут до утра, у меня и матрас в сумке, если что; у санитарки знакомая, разрешит лечь.

— Зинаида Фёдоровна, — я попробовал её мягко переубедить, — ничего, если мы оба.

— Павел Васильевич. Лёхе нужен один человек, чтобы рядом сидел и не лез. Это умею я. Вы мужикам в деревне утром нужны.

Я не стал спорить и натянул куртку, чтобы не выглядеть упрямым.

Лёха поднял голову, впервые за весь вечер.

— Павел Васильич. А я первый раз. Я даже не знаю, что я сейчас должен.

— Ничего, — Зинаида Фёдоровна положила ему ладонь на запястье, на одну секунду, и убрала. — Первый раз страшно всем, Лёш. Даже тем, кто потом говорит, что не страшно. Врут. У меня их четверо, и каждый раз я думала, что не выдержу. Каждый. Сейчас я тебе расскажу, как у меня было в пятьдесят шестом, и ты послушаешь. Не для того чтобы успокоить. Для того, чтобы у тебя в голове лежали чужие восемь часов вместо твоих собственных. Свои — длиннее.

Лёха посмотрел в крышку термоса.

— Был февраль, — продолжала она, и говорила медленно. — Муж в командировке, в Брянске, на курсах. Я в роддоме одна; мать в деревне, свекровь не в счёт, мы тогда не разговаривали. В роддоме холодно. Котельная барахлила, температура в палате четырнадцать градусов. Свет погас в половине второго ночи. Свечу мне