Год урожая 5 - Константин Градов

— До зимы — никак, — подытожила Антонина. — С января — может быть. К марту — точно. Если до марта успею вторую линию запустить. Если нет — лето.

— Я подожду до марта, — сказал Тополев. — Только давайте под бумагой.

Артур поднял палец.

— Игорь Васильевич, бумага будет. Мы с Антониной Ивановной к концу июля посчитаем себестоимость переработки чужого молока с нашей наценкой и без неё. Дорохов посчитает риск по налоговой. И тогда — протокол. Не раньше.

— Согласен, — отозвался Тополев.

— И ещё. — Артур повернулся ко мне. — Я бы тебя, Игорь Васильевич, спросил: ты по той же схеме готов с Медведевым работать? Если нас четыре будет — линию рентабельно держать. Если три — на грани.

Тополев пожал плечами:

— С Медведевым я готов хоть к венцу, лишь бы он мне с горючим помогал. У него с топливом всегда легче.

— Это мы решим, — сказал Артур.

Я смотрел на него и удивлялся в третий раз за неделю. Тополева и Медведева я знал лет по пять, Артур — три недели. И уже видел, что тут не «двое и двое», а «четверо в одной схеме». Не интуиция. Профессия.

Тополев уехал, выпив второй стакан чаю и забрав с собой банку Антонининого варенца на пробу. Артур задержался у меня в правлении, и через час к нам пришла Антонина — с папкой ведомостей по переработке за полугодие и с раздражением, прибранным под платок.

Сидели мы за моим столом втроём, до сумерек. Артур разложил листы, очертил карандашом две колонки: «есть» и «надо». В колонке «есть» стояли цифры по нашему сепаратору, по охладителю, по молокопроводу, по колбасной линии и по тому, что Антонина называла «временной творожной» — нашему импровизированному цеху, собранному в восемьдесят втором из того, что было. В колонке «надо» — сепаратор побольше, второй охладитель, отдельная фасовочная и вторая бригада на выпуск.

— Антонина Ивановна, — сказал Артур, — давайте от обратного. Сколько молока в сутки мы способны принять без потери качества по нашему охладителю? Не «по плану», а по факту, в июле, при тридцати градусах на улице.

— Тонна двести максимум. Дальше начинаются риски.

— А Тополев на пике сезона выдаёт сколько?

— Восемьсот литров в сутки. По их сводке за май.

— То есть наш текущий охладитель Тополева теоретически тянет.

— Теоретически, Артур Гургенович. — Антонина сжала губы. — Только у меня на нашу тонну двести уже сейчас идёт всё. Если завтра я приму его восемьсот — наша тонна двести встанет.

— Понял. Значит, второй охладитель — обязательно. Один — двадцать тысяч рублей по госцене, по серому — пятнадцать с моим контактом из Прибалтики. Сепаратор поменьше — ещё восемь. Линия фасовки — по минимуму три. Итого по новой технике — двадцать шесть тысяч.

— Где взять?

— Из нашего по итогам года. У вас на сейчас по фонду накопления — около сорока. Если до зимы сделаем уборку без срывов, к декабрю будет ещё двадцать. Сорок шестьдесят на технику не страшно. Страшно — на людей.

Антонина утвердительно качнула головой.

— Две бригады. Бригадирша. Подменные. Это семь человек дополнительно. По полста в месяц с премиями — три с половиной тысячи в месяц. Это сорок две в год. Это уже больно.

— Это окупается за восемнадцать месяцев, если у нас четыре колхоза, и за двадцать восемь — если три. Я считал.

Я слушал и записывал, не для дела, а для себя. У Артура и Антонины уже завязывался свой язык, короткий, без объяснений и вежливых вводных. Антонине Артур не льстил, и она это сразу прочла. Я записал в блокнот одну строчку: «Артур + Антонина пара. Не мешать.»

— Павел Васильевич, — сказала Антонина, поднимая голову, — по налоговой что?

— По налоговой я завтра звоню Дымову. Он мне говорил в марте, что схема «давальческое сырьё с пайщиков сети» проходит как наша внутренняя кооперация, без отдельного налогообложения у Тополева и без двойной нагрузки у нас. Если эта схема в силе — мы чистые. Если нет — будем искать другую.

— Дымов в обкоме теперь сидит ровно?

— Сидит ровно. Стрельникова он по сельхозу обходит без шороха.

— Значит, ждём звонка.

Антонина встала, собрала ведомости, ушла на ферму. Артур остался ещё минут на десять, не разговаривать, а просто сидеть; у нас за два месяца сложилась эта привычка, тоже без слов. Сидели, я отмечал в блокноте задачи на завтра, он что-то в своём чёрном еженедельнике с тиснёным углом. К восьми вечера за окном начало темнеть, и Артур вдруг произнёс, не отрываясь от записей:

— Дорохов.

— Что.

— Хорошая у тебя баба завфермой.

— Я знаю.

— Я тебе раньше не говорил, потому что не работал. Теперь — могу: у тебя кадры нормальные. Это редкость.

Я молча отметил у себя на полях ещё одну строчку: «Артур принял команду. По делу, не по долгу.»

* * *

С Семёнычем Артур пошёл в среду, как и обещал. Что у них там был за разговор, я узнал потом, и не от Артура. Семёныч сам зашёл ко мне в пятницу, забрать подпись на накладной по ветеринарным препаратам, и, разворачиваясь в дверях, сказал, не оборачиваясь:

— Палваслич, у тебя москвич, между прочим, скотину знает. Не как мы, но уверенно.

— Откуда?

— Не из институтов. У тётки в Армении корова была. Он её доил в детстве. Говорит — три года. Я проверил один раз — не врёт.

— Это хорошо, — отозвался я и встал из-за стола.

— Это… — Семёныч помолчал. — Это значит, что он не «московский». А «московское» в нём есть, но это уже у меня вопрос к себе, а не к нему. Я понял, Палваслич. Я с ним нормально.

Он закрыл дверь и ушёл, а я постоял у окна, глядя ему вслед. Ферма стояла за тополями, тополя качались, на крыше коровника блеснул на солнце железный лист, Лёха в прошлом месяце латал. Шла середина июля. Уборка была через две, может три недели.

В тот же вечер у меня в кабинете был один маленький инцидент, который я записываю сюда не как событие, а как штрих. Семёныч заходил на ферму к Антонине по графику осмотра, и в дверях, столкнувшись с Бэлой (она пришла на ферму