Год урожая 5 - Константин Градов

Бригадиры разошлись. Я постоял ещё минуту во дворе. Утро было сухое, стрекозиное, без облака — какое нам сейчас и нужно. Кузьмич свою кепку держал на затылке, что у него означало «ещё не решил», но не для меня; для бригады. Андрей — рядом с Кузьмичом, на полшага сзади, стоял ровно, без лишнего движения, и всё, что он не сказал за последний месяц вслух, говорило в его молчании: «я за этой кепкой».

Артур приехал во двор минут через десять, на нашем втором УАЗике, который он у Лёхи договорился держать на эту неделю под себя. Папка под мышкой, в свободной руке — список колонок горючего по нашим бригадам. Со снабжением мы вышли на уборку чисто, дизель в Льгов поступил восемнадцатого июля, как обещал Тараканов, и я на этой колонке — как и на двадцати тоннах сверх разнарядки — не стоял ни одной минуты. Стоял Артур.

— Дорохов, — сказал он, не здороваясь, — твоя задача на сегодня — не мешать. У меня по всем четырём колоннам график до восемнадцатого, я его вечером тебе на стол положу. Тебе на полях — только когда позовут, и не для звонка.

— Принято.

— Кузьмич свою «Ниву» взял со склада уже?

— С утра.

— Хорошо.

Он сел в машину, тронул, поднял пыль и уехал в сторону Льговского поворота — туда, где у нас стояла центральная заправочная точка для уборочной. Я остался у правления. Из окна Зинаиды Фёдоровны слышалось, как трещат деревянные счёты — она готовила формы по выработке для тока. На дороге к ферме медленно прошла Антонина с двумя бидонами; ферма во время уборки работала на той же смене, что и поле, плюс ещё одна — для тех, кто возвращался поздно. Это был наш шестой такой август, и каждое утро в первый день у меня был один и тот же короткий внутренний жест: проверка, что всё лежит на своих местах. Лежало.

* * *

Первые пять дней прошли так, как должны проходить первые пять дней хорошей уборки: тихо. Это самый обманчивый период — когда ничего не ломается, и каждый бригадир выходит на свои контрольные цифры, и на току у Митрича пшеница идёт ровным потоком, и Зинаида Фёдоровна к концу третьего дня уже считает накладные не пальцем по строке, а беглым взглядом сверху вниз. В такие дни председателю особенно полезно молчать. Я молчал.

На ток к Митричу я заехал утром девятого, в четверг. У него стоял обычный уборочный шум: вентиляторы сушильной установки, скребки норий, перекличка двух мужиков на эстакаде. Митрич, в брезентовом фартуке и с алюминиевым черпаком на длинной ручке, по очереди сыпал в мерные ёмкости с разных партий, проверял на влажность по своему ручному прибору, который он привёз ещё в семьдесят девятом и берёг как родного, и записывал цифры огрызком карандаша на дощечке. Меня он не сразу заметил; когда заметил, не оборвал работу.

— Палваслич, по полю семь — четырнадцать целых две влажности. По двенадцатому — четырнадцать ровно. Сушим минимально, экономим солярку. По плану в норму.

— Принято.

— На ферму у Антонины вчера ушло два центнера фуражного из вторичной очистки. Списывать?

— Списывай. Я подпишу к вечеру.

Антонину я встретил у самого выхода с тока. Она пришла за тем же фуражом — проконтролировать, чтобы не подмешали зерноотходов с грязью; знала Митрича пятый год, доверяла ему по работе, не доверяла по характеру. Они тихо ругались на эстакаде; Митрич доказывал, что если уж списали как фураж, то значит фураж, а не отборное; Антонина возражала, что фураж бывает разный, и от качества сейчас зависит, насколько у неё корова в декабре сядет в удои. Я в эту перепалку не входил. Сел в УАЗик и поехал к Кузьмичу.

На восьмой день, в пятницу десятого августа, я выехал к Кузьмичу на поле двенадцать, где его бригада добивала «Безостую». Было около одиннадцати; солнце уже ставило высокую тень от комбайна на стерню, и в воздухе стояла та особая августовская пыль, в которой пахнет хлебом, маслом и горячим металлом. Кузьмич сидел в тени собственной «Нивы» — комбайн он не глушил, он просто отодвинулся на пять минут. У ног стояла фляжка. Кепка была сдвинута на бок, на угол гумна, что у него означало «всё идёт по плану, но я устал больше обычного».

— Палваслич, — окликнул он меня, увидев. — Прокатишься со мной по краю?

— Прокачусь.

Я залез в кабину к нему, и мы пошли по краю поля, медленно, на третьей. Кузьмич держал руль одной рукой, другой иногда поправлял рычаг жатки. Шум стоял такой, что говорить можно было только в самое ухо. Он не говорил. Я тоже. Минут десять мы молча ехали; он смотрел вперёд и одновременно — куда-то на свою кепку в зеркале заднего вида. Потом, не оборачиваясь, не снижая громкости моторного шума, в самое ухо мне сказал:

— Палваслич, я к зиме думаю, как Андрея на бригаду ставить.

Я не сразу ответил. Не потому, что не ждал — ждал, всё последнее лето. А потому, что Кузьмич сказал это первым. И сказал он это первым у себя в комбайне, на ходу, с шумом, который заглушал и мой ответ, и моё лицо.

— К зиме, — отозвался я не сразу.

— К зиме. Уборка эта — моя. Дальше — он.

— Согласен.

— Вот и хорошо.

Он чуть прибавил ход, я вылез на краю, у обочины, и проводил его взглядом до следующего загона. Жатка резала ровно, копилка ссыпала зерно в накопительный бункер плотным сухим ручьём. Кузьмич в кабине сидел прямо. Со стороны это всё выглядело как обычная уборка обычной бригады, хорошо отлаженной и не первый год работающей вместе. Со стороны.

* * *

Поле четырнадцать у Кузьмича началось семнадцатого. Мы вышли на него последним из его клина: «Аврора», сорок гектаров, ровный, чистый массив, без блюдец, без сорной полосы по краю — два года с ним работали именно затем, чтобы здесь взять рекорд. Брал Кузьмич «Аврору» в третий раз: в восемьдесят втором сделал тридцать четыре, в восемьдесят третьем — тридцать пять и две, в этом году по всем нашим прикидкам — на тридцать шесть.

Семнадцатого вышли в семь утра. Было прохладно, до комбайна Кузьмич пешком прошёл от трассы по стерне предыдущего поля — метров четыреста; я подвёз его на УАЗике, но