Год урожая 5 - Константин Градов

— Спасибо, Алексей Петрович.

— Не за что. Вы у меня в области — самая хорошая сводка за этот август. Я Вас берегу.

Он ушёл. Серая «Волга» вышла со двора и развернулась на дороге к Льгову.

* * *

Стрельников позвонил в понедельник, третьего сентября, в половине одиннадцатого утра. Его звонки я уже узнавал по задержке: сначала щёлкал коммутатор, потом в трубке появлялось приглушённое дыхание приёмной, и только потом — голос. На этот раз я снял трубку до того, как телефонистка успела сказать «Валерий Иванович».

— Дорохов, — представился я.

— Дорохов, добрый день. Стрельников.

— Добрый день, Валерий Иванович.

— У Вас по уборке — тридцать три и одна. Я правильно посмотрел сводку?

— Правильно.

— Хорошо. Я в среду в Москву везу справку по области. Хочу с Вами до отъезда переговорить. Завтра, во вторник, в шесть вечера, у меня в кабинете. Сможете?

— Смогу.

— Я Вам коротко скажу заранее, чтобы Вы подумали. Я отчитываюсь о Вашем хозяйстве как о примере новых форм организации труда. Цифры дадим Ваши, формулировки — мои. Хочу, чтобы Вы со мной их сверили.

— Принято.

— И ещё, Дорохов. — Он помолчал. На том конце было слышно, как кто-то у него в приёмной приглушённо разговаривает по второй линии. — Я Вас знаю не первый год. Я Вам поэтому говорю: Москва сейчас — это уже не та Москва, в которой мы с Вами начинали. Имена пошли новые. Старая моя графа — там — слабее. Так что осторожно. Я отчитаюсь — хорошо. Но дальше Вас могут начать слушать те, кто Вас не я. И к ним у меня ходов — нет.

Я понял, о ком он. И понял, что он сам пока ещё не понимает, кто из этих новых лиц через год будет сидеть на каком этаже. Я знал. Не вслух.

— Понял, Валерий Иванович, — сказал я.

— До завтра, Дорохов.

— До завтра.

Связь оборвалась. Я положил трубку и постоял у стола. За окном Зинаида Фёдоровна, не торопясь, развешивала по гвоздю на крыльце старую кошёлку для зерновых проб, чтобы просохла к завтрашнему дню. Над двором поднималась обычная сентябрьская пыль — не уже августовская, тяжёлая, а уже лёгкая, поднятая первыми утренними заморозками. До открытия второго магазина у нас оставалось две недели.

Глава 7

Гостиница «Курск», ресторан, вечер вторника 4 сентября. Бордовые скатерти. Хрустальная люстра, плотно увешанная пылью; за пять лет, что я её видел, никто, видимо, ни разу не поднимал стремянку. В углу — вокально-инструментальный ансамбль: скрипка, баян, ритм-гитара. Без пения. По вторникам пения не положено.

Стрельников ждал у окна. Серый костюм, галстук в косую полоску, седина в висках в этом году видна без подсветки. На столике две минералки, графин водки «для отчётности» (его собственное определение, я слышал его в марте) и закрытая записная книжка, у которой рабочая страница угадывалась по едва заметному загибу.

Он жестом указал на стул, и я сел напротив. Официант, тот же, что в марте, узнал меня и поздоровался глазами, не голосом, потом ловко поставил приборы. Меню Стрельников отодвинул и заказал за двоих: двойную солянку, бефстроганов, без водки. Я добавил минералку. Официант ушёл.

— Поздравляю. Тридцать три и одна. Лидер области. Дымов мне положил справку.

— Спасибо.

— Не мне спасибо. Дымов хорошо считает и хорошо строит в график. Мне нужно поднять Вас в Москву на этой неделе. По молочной переработке и зерну. Хочу свериться по формулировкам.

Я кивнул и достал свою рабочую тетрадь. Стрельников начал диктовать, а я писал короткими кустами, как привык: «коэф. молокоотдачи», «приращение по сети», «удельная себестоимость по творогу». В голове сам собой сложился привычный переговорный счёт: спорить не о праве собственности на цифры, а о том, кто ими пользуется. Ничего нового; меняется только водка вместо кофе. Внутри этой мысли я приписал, ниже строчки про творог: «Стрельников берёт наш отчёт в работу, но не пишет его. Считать соответственно.»

— Цифры — Ваши, формулировки — мои, — закрыл свою книжку Стрельников. — Не наоборот.

— Понимаю.

— И ещё. Вторая точка торговли, у Медведева. Открытие — когда?

— На этой декаде. Двадцать второго планируем, в субботу.

— Райпо жалуется. У меня лежит письмо.

— Ожидаемо.

Стрельников чуть отодвинул графин, как будто этим жестом отодвигал и письмо.

— Я положу его под сукно. Дорохов, я Вас прикрываю по нескольким линиям одновременно. Просто — для Вашего понимания.

— Понял, Валерий Иваныч.

— Хорошо, что понял.

Он впервые за вечер позволил себе не-улыбку, тонкую, как на квитанции, и сказал, что в Москве я заеду к нему, по пятнадцать минут на каждый из вопросов. Принесли солянку. Дальше говорили о погоде, о пшеницах нового сорта, о том, что в Курске наконец-то достроили объездную: мирные темы взрослых людей, у которых всё уже сказано. Когда я выходил в приёмную и закрывал за собой дубовую дверь, в голову уложилась короткая строчка, которую я записал уже у машины: «он положит письмо под сукно — но не выкинет». Между «прикрыл» и «прикрою» — разница в одну букву и три месяца.

Лёша ждал у «Волги». Пять часов до Рассветова, степь по левому окну, поля по правому, в небе высокая перистая решётка предосенней погоды. Я задремал, и мне снилось ничего.

В правлении, в пятницу 7 сентября, мы собрали короткий совет. Артур сидел напротив, в свитере (начало сентября в Курской — ещё не свитер по погоде, но Артур мёрзнет с июля, не отвыкший от московской квартиры с центральным). Антонина устроилась на табурете у двери, в белом халате, который снимать перед каждой встречей в правлении она перестала с весны: халат был знаком, что её можно вернуть на ферму одной репликой. Зинаида Фёдоровна заняла приставной столик с папкой «М-2».

Я начал с санстанции. Зинаида Фёдоровна положила папку на стол и сообщила, что разрешение получено вторничной датой, подпись Кисляковой. Артур усмехнулся в свитер: вывеску завезли, но не ту — «Магазин № 2 ОРС колхоза 'Рассвет"». Проблема — слова «ОРС». У нас не ОРС, у нас внутренняя торговая сеть. Лёха снимает к завтра, перевешивают.

— Лиза?

Антонина впервые подала голос.