Год урожая 5 - Константин Градов

После кладбища мы вернулись домой пешком. Снег пошёл, мелкий и сухой, такой, что не лепится в варежку.

— Дом её, — сказала Валентина, — пустой стоять не должен.

— Не будет.

Валентина бросила на меня взгляд сбоку. Поняла, не переспросила.

Артур и Бэла зашли вечером. Бэла принесла хлеб и баночку чего-то армянского, пахнущего черносливом и ещё чем-то незнакомым. Артур сел за кухонный стол, расстегнул свой московский свитер — он ходил в нём с июля, мёрз даже на нашей семидесятиградусной батарее.

— Дорохов, — сказал он. — Я слышал. Соболезную.

— Спасибо.

— У неё дом — какой?

— Три окна. Печь голландка, в порядке. Крыша — на след год просится. Полы целые. Воду надо завести.

Артур обернулся к Бэле. Бэла встретила мой взгляд и медленно сомкнула веки — не торопясь, потому что в их жизни уже всё основное случилось, и торопиться больше не из чего.

— Воду я заведу, — сказал Артур. — Мужикам Лёхиным закажу. К весне.

— До весны можно колонкой. Маруся ходила.

— Бэле колонкой нельзя.

Я этого ждал — не сегодня, не на сороковой день, но ждал. Сказал:

— Договоримся в марте, после сороковин. По-человечески.

Артур согласился — без слов, одним движением плеч. Бэла подвинула ко мне баночку — потому что слова в этой ситуации были не её и не на её русском. Я взял ложку. Чёрнослив, орех, ещё что-то, такая густота, что ложка стояла. И где-то в этом — соль.

— Хорошо, — сказал я.

Партсобрание было назначено на двенадцатое декабря, среду, после планёрки. Передача бригадирства Кузьмича Андрею.

Технически Андрей звено водил уже полгода. С августа Кузьмич ему передал «Аврору» жестом, в кабине комбайна, и с тех пор Андрей вёл — сначала по подсказке, потом без неё. Но в правлении это не было оформлено. Бумага лежала в папке у Зинаиды Фёдоровны, не подписанная — ждали зимы, чтобы по уму, не на бегу.

Партсобрание у нас в правлении было в большом кабинете. Длинный стол, накрытый зелёным сукном с пятнами от чернил, графин с водой посредине, портрет на стене — уже третий за два года. Я постоянно ловил себя на том, что не могу запомнить, в каком повороте у Черненко голова. У Брежнева помнил. У Андропова помнил. У этого нет.

Нина открыла собрание. Я сидел справа, как полагается председателю колхоза при парторге. Кузьмич — прямо напротив меня. Андрей — рядом с Кузьмичом, на полстула отодвинутый, как сидят, когда чувствуют, что им рано.

— Товарищи, — сказала Нина. — По первому вопросу. О формальном утверждении товарища Кузьмичёва Андрея Михайловича в должности бригадира первой полеводческой бригады. С освобождением товарища Кузьмичёва Михаила… — она запнулась на отчестве, как все мы запинались, потому что Кузьмича по отчеству не знали уже лет двадцать, — Михаила Степановича, в связи с переходом на работу мастера-наставника.

Кузьмич едва опустил подбородок. Это был его знак: не «согласен», а «продолжай».

— Прошу высказываться, — сказала Нина.

Высказывалась Антонина — ровно как Антонина: «Андрея знаю с детства, голова у него своя, рука у него отцовская, нечего тянуть». Высказывался Крюков — высказывался долго, потому что у Крюкова коротко вообще не получается; снял очки, протёр, надел; сказал, что по агротехнике у Андрея за лето было два самостоятельных решения по азоту, оба правильные, и если будет третье такое же, то Крюков на пенсию пойдёт раньше, чем хотел.

Андрей сидел и держал руки на коленях. Лицо у него за лето стало суше — не старше, собраннее. После армии он сидел ровно — это у него осталось.

— У товарища Кузьмичёва, — сказала Нина. — Слово.

Кузьмич встал. Кепку он перед собранием снял, как всегда — не клал на стол, держал на колене. Сейчас взял её в руку.

— Товарищи. — Он откашлялся. — Я тридцать два года в бригаде. Восемнадцать из них бригадиром. Считаю, что Андрей пришёл вовремя. Я ему этим летом отдал «Аврору». И в августе он на ней показал, что земля ему отвечает.

Сказал это и приостановился. Не для эффекта — чтобы вспомнить дальше.

— Мне моё уже отдало. Я ему не мешаю. Если спросит — отвечу. Если не спросит — не лезу. В этом и весь договор.

Сел. Кепку положил на колено.

Голосование было формальное. Все за, никто против, никто воздержался. Зинаида Фёдоровна с одного конца стола протянула Андрею папку — не торжественно, по-рабочему. Андрей встал, расписался. Сел.

— Андрей Михайлович, — сказал я. — Зимняя ремонтная программа твоя. Доклад через неделю. По тракторам, по комбайнам, по току, по складу. На столе у Зинаиды Фёдоровны.

Андрей выдержал мой взгляд. Принял слова. Сел на полстула вперёд.

Дальше пошёл второй вопрос: о магазине номер два, отчёт за ноябрь. Лиза справлялась; оборот восемь триста в неделю, к декабрю Антонина обещала вытянуть до девяти. Я слушал вполуха, потому что в правлении уже всё это было сложено, и думал не про оборот, а про то, как Андрей выйдет к нам через неделю с программой. У него было три варианта: по-кузьмичёвски, по списку, спокойно. По-крюковски, обстоятельно, с оговорками. По-своему. Я хотел третий. Но не сказал бы ему этого вслух — потому что иначе третий не получится.

После собрания Кузьмич вышел в коридор, надел кепку и пошёл к себе. Не стал задерживаться.

Андрей задержался. Постоял у двери кабинета — не входя.

— Павел Васильевич.

— Заходи.

Он вошёл, сел на край стула. Руки опять на коленях.

— По программе. Я хочу… я думал. Не как обычно зимой делаем, по очереди. А разом, к январю, по двум тракторам параллельно. Митрич с Гришей — на «Кировец», Лёня с Серёгой — на МТЗ.

— Запас деталей?

— У Артура спросил. Артур говорит — к Новому году будет.

Я задержал взгляд. Андрей опустил глаза в стол. Он впервые в жизни заходил в этот кабинет как бригадир, не как помощник.

— Делай, — сказал я. — В следующую среду на разводе, не на собрании. По-рабочему.

Он встал. Опустил голову — коротким армейским движением. Вышел.

Я записал в блокнот: «Андрей — параллельно, два трактора, к январю». Подчеркнул. Подумал и подчеркнул второй раз.