Год урожая 5 - Константин Градов

потому что я в обкоме на втором этаже. Стрельников — на третьем. У меня свой узкий угол; у меня в этом углу работа, цифры, аналитика. И мне нужно, чтобы у этой аналитики были живые объекты.

— Вы у меня в области — самая нормальная сводка, — сказал я, повторив его собственную августовскую формулу.

Он коротко улыбнулся.

— Я Вас берегу, Павел Васильевич. Если будет что-то срочное — Вы знаете, как меня найти. Вне обкома.

— Знаю.

— Доброй дороги.

— Спасибо.

Я сел в машину. Лёша тронул, не сказав ни слова. Он, как всегда, по дороге с обкома ни о чём не спрашивал. У него была своя школа — его покойный отец возил Сухорукова, Лёша ездил с ним подростком, с тринадцати лет; держать рот закрытым в обкомовской «Волге» — это у него было не личное, это было фамильное.

Дорога шла полем; снег летел в фары косо. Я в этот декабрь слишком часто думал про места. Про пустой дом Маруси. Про кресло Кузьмича в правлении на разводе, в которое он теперь приходит только к концу. Про кабинет в обкоме, который мне сегодня предложили и не предложат больше. Места сами по себе ничего не значат. Значит только то, кто в них садится — и зачем.

В блокноте, дома, поздно вечером, я записал короткой строчкой простым карандашом:

«Стрельников: предложение в обком отклонено. Дымов: предупреждение принято. Счёт — личный, не служебный. До поры.»

Подчеркнул «до поры». Положил блокнот на полку, под ту, где стоял орден. Закрыл шкаф.

Тридцать первого декабря у нас собрались дома все, кто мог.

Мишка приехал утром из Курска — на электричке, с холщовой сумкой, в которой лежали две книжки, тетрадь, и зачем-то банка солёных огурцов из общежитского погреба, которую ему передала комендантша. Мишка стоял в прихожей в куртке на «рыбьем меху» и был как два года назад: длинный, ушастый, с хриплым после общежития голосом, и одновременно совсем другой, с этой своей новой привычкой думать руками — через схемы, провода и команды, через эти свои «компилятор, ассемблер, дебаг», которых я в декабре восьмидесятого ещё не знал в этой комнате на этом коврике у двери.

Катя принесла из школы хвостатую вертлявую ёлку, которую им раздавали в школе по две на класс. Валентина к шести вечера достала из шкафа платье — то, в синем, в котором она ездила в Ставрополье; и я заметил это платье, и поймал её взгляд, и она едва опустила ресницы — не «спасибо, что заметил», а «вижу, что заметил».

Артур и Бэла пришли в полдевятого. Бэла принесла хлеб — не свой обычный субботний, а какой-то особый, плетёный, с маком и сахаром, — и тарелку с чем-то армянским, что я уже узнавал: соль, чёрнослив, орех. Артур принёс бутылку «Цинандали» — кто-то из его прежних снабженцев в Москве помнил его адрес и прислал к Новому году.

Сели в одиннадцать. Телевизор включили в без четверти двенадцать. Брежнев в эту ночь, понятно, не выступал. Черненко — выступал. Я смотрел на экран, пока он читал свою короткую речь, и думал то, что мне нельзя было думать вслух.

Я думал, что рамки под портреты в этом году лучше не прибивать намертво. Что декабрь восемьдесят четвёртого — это не зима, как все остальные зимы, а зима-промежуток. Одно время уже выдохлось. Другое ещё не вошло в комнату. Что Стрельников сегодня предложил мне обком, потому что чувствует это сам, не зная, чтó именно чувствует; и что Дымов в гостинице у колонны дважды брался за портсигар, потому что и он чувствует, не зная.

Бой курантов. Валентина подняла бокал — у неё в бокале была минералка, на работе, на следующий день, у неё с утра был педсовет.

— За тех, кого нет, — сказала она.

Я подумал про Марусю. Про Витьку Самохина, год с лишним. Про Андропова, почти год. Про Колькину мать — она в этот вечер сидит у себя одна, потому что Колька сидит сейчас где-нибудь под Кандагаром, и оттуда домой не приходят новогодние телеграммы.

— И за тех, кто есть, — сказал я.

Чокнулись. Бэла не пила; она поднесла бокал к губам, сделала вид. Артур поднял бокал и встретился со мной глазами — в его взгляде было то, что в нашей старой московской жизни между нами называлось «понятно».

После курантов Катя ушла к себе — у неё там играла на проигрывателе тихая пластинка, я подходил несколько раз слушать — не разобрал, что. Мишка с Артуром сели у телевизора и стали обсуждать, в какой год точно вышел тот или этот фильм. Бэла осталась с Валентиной на кухне.

Я вышел во двор без пальто, в свитере, на пять минут.

Снег шёл редкий, крупный — тот, что зимой бывает после полуночи, когда метель уже сама себя устала. У соседей светились окна. У Фроловых — светилось одно. Маши с Леной они уложили рано, а сами, наверное, сидели ещё.

Я постоял, не закуривая — я не курю шестой год, а до этого не курил тридцать с лишним, — поднял глаза к небу. Звёзд не было, было низкое, ровное, тёплое внутри облако, какое бывает на Новый год в средней полосе.

Восемьдесят четвёртый. Шестой. Закрыт.

Что дальше — я знал.

Скоро.

Глава 9

Девятого февраля по радио передавали о годовщине смерти Андропова. Первую годовщину отметили одним предложением; было ясно, что её ждали обязательной, но стоило отметить как приличие. Я слушал в кабинете, в одиннадцатом часу, и ничего не пометил в блокноте. Год без него и так уже был год: деревенский, рабочий, со своей арифметикой. Поминать здесь, как я заметил ещё в марте восемьдесят четвёртого, значит не ставить дату на бумагу. Значит держать имя в комнате.

Фон зимы был ровный. Январь без морозов, февраль без оттепелей; погода как будто решила не вмешиваться, дать людям спокойно дойти до весны. К двадцатым числам Андрей закрыл параллельный ремонт. «Кировец» и два МТЗ стояли в боксе, как в учебнике: на колёсах, с перебранным двигателем, с прокачанной гидравликой. Кузьмич в эти дни был при ремонте каждый день, не как бригадир, а как мастер. Сидел на табурете у входа, в кепке (чуть сдвинутой влево, «всё по плану, но устал»), и говорил молодым «куда ключ, куда болт» так, что слова можно было записывать.

— Палваслич, — обронил