Год урожая 5 - Константин Градов

— На месяц вот что, — заговорил я неторопливо. — Ничего нового не запускаем. Стабилизируем то, что есть. Магазин номер два без рывков. Перевозки по графику. Антонине отдельно: новую линию по творогу пока придерживаем, до уборочной не разгоняем. По ремонту Андрею ничего не подгоняем, пусть закрывает спокойно. Май будет шумный; нам нужно встречать его с прибранной палубой.

— Шумный это в каком смысле, Дорохов?

— Скоро почувствуешь, Артур. Весной.

Артур не стал переспрашивать. Только наклонил голову, без слов; это у него было редко. Постоял у двери, обернулся и сказал, что ужин в восемь.

— Буду в восемь, — отозвался я.

К вечеру я остался в кабинете один. Радио переключилось на привычную сетку: новости, передача о пятилетке, концерт по заявкам. На столе блокнот, открытый на сегодняшней странице. На странице три записи: «11.03 — В. И.: 'что дальше". Без обкома», «11.03 — Корытин. Возвращается», «11.03 — А. П.: 'на месте"». Под ними короткая галка, четвёртая по счёту за шесть лет.

Я закрыл блокнот, встал. Подошёл к окну. Площадь была пуста. У крыльца стоял УАЗик; Лёша сидел за рулём, протирая платком собственные ладони, привычно, между делом. На стене за моей спиной Черненко в рамке. Гвоздь тот же; следующее лицо встанет на этот гвоздь, не вынимая. Это, в сущности, и было главное наблюдение дня.

Снял трубку, набрал домашний и сказал Валентине, что скоро буду. Она ответила, что ужин на печке, и положила первой; у неё это получалось не от резкости, а от занятости. Я выключил лампу. В коридоре ноги нашли свой шаг сами; я закрыл кабинет на ключ и спустился вниз. Лёша поднял голову, я кивнул ему «домой» и закрыл за собой дверцу.

УАЗик тронулся. Фары нащупали в воздухе мелкую сыреть, ни дождь, ни снег. Март, который ещё не апрель.

Глава 10

Дом Маруси я нашёл уже не Марусиным. Это было видно с дороги: чужие следы у крыльца, чужой дым над голландкой, у забора — чужой ящик из-под яблок, обтянутый брезентом. Двадцать второго марта Артур и Бэла въехали тихо, без застолья, как и хотели. Я зашёл на третий день.

Бэла отворила сама, в платке, в фартуке поверх тёмного платья, и медленно сомкнула веки в знак того, что узнала и рада. В сенях пахло горячим тестом и побелкой; в горнице — известью, ещё не выветрившейся. Печь топилась, и в её ровном гудении было то самое узнавание дома, которое мы у Артура с Бэлой впервые за много месяцев услышали в одной комнате.

— Тяга родная, — сказал Артур из комнаты. — Бэла говорит, в первый же вечер пошла, без розжига. Лёха ходил с ней проверял, две заслонки переставил, и больше не лез. Сказал — у Маруси была печь без капризов, ему её и доводить нечего.

— Стало быть, дом признал.

— Дом признал, — повторил Артур. — Жаль, что Маруся не дожила, чтобы увидеть. Ей бы понравилось, что у неё в красном углу образ остался на месте. Бэла его не сняла.

Сказано было ровно. Не как реплика, не для переноса смысла — как констатация погоды. Я сел к столу. Бэла поставила передо мной чашку. Кофе у них в это утро был чёрный, с лимоном, по-армянски; сахар — отдельно, на блюдце, чтобы каждый брал свою долю.

— Когда едешь? — спросил Артур, садясь напротив.

— В понедельник. С вокзала в Москву, оттуда в среду на квартиру к Левину.

— Что там будут говорить?

— Не знаю. Думаю — про темпы. Про ускорение. Про то, чего у нас не хватало все семь лет, и как теперь это всё одним движением исправить.

— А ты что? — он подпёр щёку кулаком.

— А я скажу, что у меня не два месяца газетной риторики, а шесть лет работы, ошибок и поправок, и что разница в этих двух цифрах — больше, чем кажется человеку, у которого ни тех, ни других не было. Артур не улыбнулся, но в углу рта что-то двинулось.

— Дорохов. Ты осторожно. У них сейчас весна.

Я заметил это и сам — ещё в Курске, по тону людей, которые позвонили мне за последние две недели. У всех у них в голосе появилось одно лишнее полутона нетерпения; разное по причинам, но одинаковое по эффекту. Артур видел во мне это «заметил» без слов, поэтому продолжил не вопросом, а пояснением.

— Я к тому, что весна у партийного работника отличается от весны у агронома. У одного — почки на берёзе, у другого — почки в голове. Распускаются с разной скоростью и в разные стороны.

Бэла за нашими спинами достала из печи противень с лавашом. Я слышал, как она аккуратно сдвинула его на доску и накрыла полотенцем. Без комментариев, без слова. Хлеб — её регистр; в этом регистре она всегда говорила за двоих, и Артур никогда не мешал.

— Артур. По магазину — на месяц вперёд: ничего нового. Стабилизируем. Третий — не запускаем. Если кто-то спросит — мы наблюдаем.

— Понял. По второму — ассортимент держим, водку не выдвигаем на витрину. На случай, если.

— На случай, если, — согласился я.

Мы оба знали, какой именно случай. Точную дату я не назвал ни себе, ни ему; в моём блокноте по этому пункту стояло только: «май-85: ждать постановления; готовиться загодя». Артур читал это, как читают страницу через копирку: знал, что текст есть, не настаивал на содержимом.

Я допил кофе, поблагодарил Бэлу за лаваш, оделся и вышел. На крыльце задержался, посмотрел на улицу. От поворота на Кузнецовку до правления — четыреста метров; те же четыреста, которыми тётя Маруся ходила в магазин все шестнадцать лет вдовства. Теперь этими же метрами в правление будет ходить Артур. Дорога не помнит шагов; помнят шаги люди, а дорога — служит.

Поезд в Москву ушёл в понедельник, двадцать пятого. Я взял купе с одним соседом — пожилым полковником в отставке, ехавшим к внуку в Кузьминки. Полковник не разговаривал; сел, расстегнул воротник кителя без знаков различия, развернул «Известия» и зачитался. Я взял свои.

На третьей полосе — Горбачёв в Ленинграде. Снимок: узкий проход на «Электросиле», тёмные пальто, светлые лица; Михаил Сергеевич —