Год урожая 5 - Константин Градов

На вокзал я уехал в субботу. Поезд Москва — Курск отходил в семнадцать пятнадцать; возвращался я в Курск утром, Лёша должен был встретить у вокзала. Валентина просила привезти из Елисеевского кофе и две банки шпрот к пасхальному столу, и я просьбу выполнил.

В понедельник в правлении меня уже ждали. Нина — со сводкой по магазину, Антонина — по творогу, Андрей — по графику весенне-полевых. Я прошёл в кабинет, снял пальто, повесил на вешалку. Сводки прочёл стоя, у стола; лежать на бумаге сегодня не хотелось.

Артур приехал в правление через час. Сел напротив, без вступлений, и сразу спросил: ну?

— Магазин стабилизируем. По второму — водку постепенно убираем с витрины, заменяем сухим. Через две-три недели проверишь поставщиков по плодово-ягодным. Если будут перебои — пробивай через Тараканова.

— Выходит постановление? — он сложил руки на груди.

— Выходит. До лета. Корытин подтвердил.

Артур помолчал. Потом сказал коротко: Дорохов, ты приедешь — будем готовиться к водке.

— Уже приехал. Уже готовимся.

К двадцать третьему апреля у нас на витрине магазина № 2 водочный отдел уже сократился на треть; Лиза переставляла бутылки по две в ряд, а не по четыре, и пустые секции мы плотно заняли сухим венгерским и плодово-ягодным, которое Артур нашёл через старые московские каналы. Лиза не задавала вопросов; Антонина сказала ей, что председатель велел перестраивать, и Лиза перестраивала. К этому дню — Пленума ЦК — мы стояли на ровной площадке, без дёрганий.

Двадцать третьего апреля мы всем правлением собрались у телевизора. «Рубин» в красном уголке после ремонта брал устойчиво, без штрихов по экрану. Передавали Пленум. Горбачёв на трибуне говорил о «коренном повороте», об «ускорении социально-экономического развития»; формулировки были новые, интонация — уже своя, не черненковская, не андроповская. Зал хлопал ровно и долго. Камера обходила первые ряды; знакомых лиц было больше, чем я ожидал увидеть, — некоторые из тех, кого я помнил по портретам в газетах семидесятых, ещё сидели на местах.

Кузьмич стоял у косяка с кепкой в руке. Он не садился — на партсобраниях и пленумах у него была привычка не садиться, если речь шла «не наша»; в этом смысле для него и брежневская речь была не наша, и андроповская, и черненковская.

— Ускорение, — сказал он негромко, в сторону, не мне, а кепке. — Слово хорошее. Только под слово трактор не поставишь.

Антонина за его спиной ответила тоже негромко: под слово, мол, Михаил Степанович, ставят отчётность. Кузьмич не ответил. Кепка осталась в руке.

Я слушал с раскрытым блокнотом на колене, без ручки. Записи я сделал позже, в кабинете.

Нина — по обыкновению — чинно сидела в первом ряду, в тёмном платье, спина прямая, тетрадь в коленях; в её тетради уже шла запись формулировок «как услышаны». В этой её тетради такие записи всегда шли с одной и той же интонацией — не оценка, а инвентарь. Нина не ускорялась под телевизор и не замедлялась под него; она перевозила слова с экрана на бумагу с тем же постоянством, с каким Антонина перевозит молоко с фермы в цех. Я знал, что вечером она перепечатает свои выписки на районный экземпляр и подошьёт в папку по 1985-му году. К концу года в её папке будет не меньше восьмидесяти страниц; это тот единственный архив, в котором всё, что было сказано в стране за год, лежит без редакторских вставок, в одном порядке, без перестановок.

Артур сидел сзади, у двери. Он не записывал, но было видно, что слушает не словами, а арифметикой. У него в голове в эту минуту перестраивались бюджетные строки — водка, плодово-ягодное, торговля промтоварами. Я не оборачивался; я знал, что увижу, если обернусь.

После завершения трансляции я поднялся, кивнул собравшимся, пожал руку Кузьмичу и вышел. В кабинете я открыл блокнот, нашёл свежий разворот и записал в столбик три коротких пункта.

Один.«Ускорение» — лозунг; он останется на бумаге дольше, чем в плановых заданиях. Под лозунг подведут отчётность — Антонина права. Подводить под него производство — рано и опасно.

Два.«Рассвет» — на полпути; темп держать тот, что есть. Магазин — стабилизация. Водку с витрины — постепенно. Третий магазин — не до лета, не до постановления, не до прояснения.

Три. Канал в Москве — открыт. Михаил Сергеевич — три вопроса и одно «спасибо, услышал». Прямой связи не открывают. Корытин — рядом, предупредил по водке («воздух плохой»). Левин — рядом. Виктор Петрович — слушать вполуха, строки про «принципиально» — отложить. Готовиться к маю.

Я перечитал. Поставил дату на полях — двадцать третье апреля восемьдесят пятого. Подчеркнул слово «постепенно» в пункте два. Под пунктом три приписал ещё одну строку, для себя, мелким почерком: в комнате услышали; запас в дорогу — закладывать самим.

Захлопнул блокнот, положил его поверх стола, сверху положил ладонь — не для жеста, а просто, чтобы не открыть случайно при ветре от форточки. Подержал так. Потом встал, выключил настольную лампу и закрыл за собой кабинет на ключ.

Глава 11

Семнадцатого мая, в пятницу, Нина положила мне на стол свежий номер «Правды» — сложенный пополам, первой полосой вверх. Не сказала ничего. Села напротив, открыла свою тетрадь, посмотрела в окно. На улице была та осторожная весенняя тёплынь, когда уже не топят, но печь ещё даёт остаточное; в правлении пахло согревшимся за зиму деревом и пыльной краской батарей.

Заголовки я прочитал сразу. На первой полосе — разом два текста. Постановление Центрального Комитета «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма», семь мая. Под ним — Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с пьянством», шестнадцатое мая. Полоса тяжёлая, набрана крупно, словно редактор тоже понимал — это не очередное постановление, это смена линии.

Я прочитал всё. Подзаголовки, врезку, перечень мер. Цены. Сокращение торговых точек. Ограничение времени продажи. Лечебно-трудовые профилактории. Ответственность парторганизаций. Указ — короче, жёстче, по абзацам распределённый.

— Видела? — спросил я.

— Прочитала по дороге. — Нина перелистнула в тетради три листа назад, нашла нужное. — У меня к Вам, Павел Васильевич, во вторник партсобрание. Я перенесла повестку с уборочной подготовки. Будет — это.

— Правильно.

— Я уже выписала формулировки. — Она показала тетрадь. На странице — её ровный, без наклона, почерк партработницы;