Год урожая 5 - Константин Градов

риторический. Не «Дорохов, я Вас вызываю», не «Дорохов, у меня есть для Вас задача». Просто: что дальше. Впервые за тринадцать месяцев он спрашивал у меня, а не указывал. Декабрьский ужин в «Курске», предложение зам по сельскому, «подумайте до Нового года», всё это в эту минуту оседало на дно, как осадок в графине, который перестали взбалтывать.

— Сегодня будет ясно, Валерий Иваныч.

— Да. — Он выдержал секунду. — До связи, Дорохов.

— До связи, Валерий Иваныч.

Положил трубку. Записал на полях: «11.03 — В. И.: 'что дальше". Без обкома».

К красному уголку я вышел незадолго до пятнадцати. Передачу о Пленуме обещали без подробностей, но обещали; это уже было больше, чем за всё утро. Антонина и Зинаида Фёдоровна сидели у телевизора, Крюков стоял у двери. Я сел в стороне, чтобы не быть в первом ряду; в такие дни в первом ряду должны сидеть те, у кого нет за плечами лишнего знания.

Эфир переключили в районе половины четвёртого. На экране зал; ряды; знакомые с прошлой осени лица; человек у трибуны. Знакомое лицо для меня знакомое; для остальных в красном уголке пока ещё нет. Знакомое не по последним сводкам ТАСС, а по чему-то другому, чему здесь сейчас места нет.

На лицах в красном уголке шёл тот же процесс, медленнее и без моего расписания, но в одну сторону. Антонина обернулась ко мне: не для того, чтобы спросить, а для того, чтобы найти точку опоры. Я ничего не сделал, кроме того, что не отвёл взгляд. Этого хватило.

— Молодой, — обронила она.

— Молодой, — отозвался я негромко. — Пятьдесят четыре. Для этой должности почти мальчишка.

— Это хорошо или плохо, Павел Васильевич?

— Это посмотрим, Антонина.

Зинаида Фёдоровна снизу вверх обвела экран взглядом, как смотрят на новую цифру в финансовой ведомости, и негромко произнесла, ни к кому в особенности не обращаясь, что по сводкам всё подтверждается: и пятьдесят четыре, и не из стариков.

Кузьмич вошёл в красный уголок с кепкой в руке, снял её ещё на крыльце. Сел на свободное место у двери. Артур пришёл следом: как был, в дублёнке, не снимая. У двери, не выходя в комнату, поймал мой взгляд через пять голов и одной бровью обозначил вопрос. Я бровью ответил. Этого хватило: он сел на скамью у стены и больше до конца передачи не двинулся. Деревня по своему привычному порядку собиралась к телевизору, как к печи в холод.

Когда передача кончилась и пошли дикторы, поясняющие и сглаживающие, я первый раз за день почувствовал в груди что-то вроде выдоха. Не радостное. Не тревожное. Тот выдох, который делают на платформе, когда состав, который ты ждёшь час, наконец появляется из-за поворота, независимо от того, нравится тебе этот состав или нет.

В шестнадцать с чем-то городской. Я отошёл от красного уголка в кабинет, плотно прикрыл дверь.

— Дорохов. — В трубке характерная Москва, с телефонной шероховатостью междугороднего звонка.

— Алексей Палыч.

Я узнал по полтону раньше слов. Корытин. Первый его звонок за тринадцать месяцев. Не четвёртый, не седьмой, первый.

— Здравствуйте, Алексей Павлович.

— Я возвращаюсь, — произнёс он без вступлений.

— Слышу, Алексей Павлович.

— Через две недели у Левина. Давид Самуилович зовёт. Будете?

— Буду, Алексей Павлович.

— Хорошо. — Он выдержал московскую паузу, короткую, рабочую. — И ещё, Павел Васильевич. Зимой я Вас не подвёл. Вы меня тоже.

— Я знаю, Алексей Павлович.

— До встречи, Павел Васильевич.

— До встречи, Алексей Павлович.

Положил. Записал на полях: «11.03 — Корытин. Возвращается». Под строкой нарисовал короткую галку, этот значок у меня в блокноте обозначал «канал восстановлен». Их за шесть лет накопилось на одной странице четыре. Последняя два года назад.

К семнадцати снова городской. Стрельников. Голос его сейчас был не тот, что в полдня; в нём было меньше обкомовской ровности и больше рабочей.

— Дорохов.

— Слушаю, Валерий Иваныч.

— Я Вас не задерживаю. Один вопрос. На завтрашний селекторный с Москвой по сельскому хозяйству, что Вы скажете?

— Что у нас всё по плану. Сводки в среду.

— Хорошо. — Он чуть помедлил. — Дорохов. Зимний разговор по обкому. Помните?

— Помню, Валерий Иваныч.

— Закройте его. Сейчас не время.

— Закрыли, Валерий Иваныч.

— Договорились, Дорохов.

Это и был ответ на его декабрьское «подумайте до Нового года». Без слов, без формул, без предложения снова. Перелом эпох сбросил эту строчку с рабочего стола страны вместе с прошлым календарём. Я чувствовал, как при «закрыли» у Стрельникова, на его конце трубки, в углу рта что-то на полтона дрогнуло, узнаваемо для меня, как почерк. Ему сейчас понадобится время, чтобы перепланировать ход. Его ход будет другим. Это я знал без блокнота.

Через десять минут Дымов. Голос ровный, отчётный.

— Павел Васильевич. Я Вас не отвлекаю. По Вашей сводке за февраль хорошо. Среднее по молоку два восемьсот, по творогу рост на одиннадцать. По магазину номер два стабильно. Я доложу как есть.

— Спасибо, Алексей Петрович.

— И ещё. Вы на месте. Это сейчас важно.

— Понял, Алексей Петрович.

— До связи, Павел Васильевич.

Я положил трубку. За один день сработали все три контура, какие у меня сейчас есть в стране: московский, обкомовский и тот, что жил между ними. Каждый говорил о своём; в сумме получалось одно. Так у меня в одной из прошлых жизней сотрудники перед серьёзной перестройкой структуры собирались: не сговариваясь, но на общем нерве.

В половине седьмого Артур заглянул в кабинет со стороны двора. Шёл от Бэлы, пахло хлебом, в руке у него был свёрток в полотенце.

— Дорохов. Бэла велела передать, что ужин у нас.

— Передай, что приду на полчаса.

— Не на полчаса. — Он положил свёрток на угол стола, аккуратно, как кладут документы. — На вечер. Нам нужно поговорить.

Я взглянул на часы: без двадцати семь.

— О чём, Артур?

— О том, что я думаю, Вы знали раньше всех, — отозвался Артур ровно. — И о том, что я не буду спрашивать как.

Это была старая Артурова интонация, рабочая, без украшений. Я отложил перо. Раньше он сказал бы это с поднятой бровью. Сейчас сказал ровно.

— Артур, мне сегодня не до подробностей.

— Я не за подробностями. Я за инструкцией.

— На какой день?

— На месяц вперёд, Дорохов.

Я обвёл кабинет взглядом.