Год урожая 5 - Константин Градов

без снега, с лёгкой влагой в воздухе и низким, белым небом. В правлении в этот день никого, кроме дежурной (обычно тёти Клавы; в этот раз была Нина, потому что Клава приболела). Я зашёл по своей причине: сесть к телефону на случай Корытина (хотя ждал Корытина не в этот день, а позже) и потому, что дома было плотно. Валентина это понимала и не спрашивала.

Нина сидела за своим столом с папкой годового отчёта по партийной работе. Радио стояло на её сторону, чёрное, с зелёной точкой. Передавали по второй программе симфонический концерт. С утра. Это было первое, что я отметил, даже не садясь за свой стол.

— Здравствуйте, Нина Васильевна.

— Здравствуйте, Павел Васильевич. Концерт с девяти, третий час. — Она подняла глаза от папки и сняла очки.

Мы встретились взглядом, она поверх очков, я через комнату. Тридцать пять лет в партии и столько портретов на стенах, что Нина давно научилась отличать обычную музыку от траурной. Музыка в эфире в воскресный полдень — не повод думать. Музыка с девяти и до полудня, повод.

— Я останусь, — добавила она. — На всякий.

— Хорошо, Нина Васильевна.

Я сел к своему столу, открыл блокнот, написал «10.03» и подчеркнул. Не ставил никаких пометок; дата пока не имела ничего, кроме самой себя. Через час Нина принесла мне чаю в стакане с подстаканником, гранёным, с памятником Юрию Долгорукому. Поставила, ничего не сказала, ушла к своему столу.

К полудню сообщения не было. Радио вело тот же концерт, словно никто не мог решить, чем его сменить. К часу музыка ушла на короткую сводку погоды и снова вернулась — академическая, длинная, без объявления. Я и в декабре восемьдесят второго, и в феврале восемьдесят четвёртого узнавал такие воскресенья по тому, как редели передачи: не по содержанию, а по плотности. К двум тоже было только это. К трём начало даже казаться, что страна сегодня просто живёт буднично, и зря я сидел с самого утра. Но городской молчал, и это молчание было плотнее музыки.

В половине четвёртого я набрал домашний и сказал Валентине, что задержусь до пяти. Она ответила, что Катя с Бэлой ушли к Маркиным относить какие-то книги, и что мясо у меня будет долгим. Мы с Ниной просидели до пяти, не сказав друг другу за этот час и пяти слов сверх рабочих. Не было ни телефона из обкома, ни тяжёлой строки в эфире; была только музыка, с которой страна привыкла встречать тяжёлые понедельники.

К пяти я сложил папки, попрощался с Ниной (она осталась ещё) и поехал домой. Лёша молчал; Лёше тоже не нравилась эта музыка, хотя сам он, наверное, не назвал бы причину.

К семи дом стал полным. Зашёл Кузьмич без приглашения, в кепке (на затылке, «ещё не решил»). Сел на стул у двери, не снимая телогрейки.

— Палваслич. Опять с утра музыка.

— Слышу, Михаил Степанович.

— Это что у нас, страна или больница?

Я не ответил. Кузьмичу можно было не отвечать на такие вопросы; они были не вопросы, а форма выдоха. Валентина поставила перед ним стакан компота и спросила, будет ли он есть.

— Спасибо, Валентина Андреевна. Я к вам на полчаса. Зайду посмотреть-послушать с Палвасличем.

Катя сидела с книжкой на диване, подобрав ноги. Книжку держала, страниц не переворачивала. На подоконнике в хрустальной вазочке — веточки от мимозового букета, чуть поникшие. Я включил «Рубин». Экран нагрелся не сразу. Когда нагрелся, на нём шёл всё тот же концерт: симфонический, академический, с длинными смычковыми. Страна готовилась к понедельнику, как в феврале восемьдесят четвёртого, как в ноябре восемьдесят второго. Только теперь без снега за окном.

— Папа, — спросила Катя, не отрываясь от страницы. — Завтра будет, да?

— Завтра, Кать.

Она ненадолго затихла. Я перевёл взгляд на Валентину поверх Катиной макушки. Валентина сидела над чашкой с чаем, но смотрела внимательно, как на запись, которую читают не отрываясь.

— Папа, — добавила Катя ещё через минуту. — Ты как-то слишком спокойный.

Она была права: литкружок в этом году не прошёл даром. Я не нашёл, что ответить, поэтому ничего не ответил. Кузьмич у двери крякнул в усы, не насмешливо, одобрительно. У Кузьмича была своя теория молчания: «иногда ответ — это то, что у тебя ничего не дрогнуло».

Кузьмич ушёл около восьми, не дождавшись ничего. Никто и не ждал в этот вечер. Дикторы под конец стали говорить мягче обычного, как будто читали по бумаге, которую им только что подложили. Это не было нарушением сетки. Это было перед.

Понедельник пришёл ранним рассветом. К десяти я был в правлении. Радио бубнило фоном, всё то же, академическое. Это был знакомый рисунок паузы перед сообщением; я узнавал его, как старую заставку перед фильмом. Помаленьку подтягивались люди: Антонина из коровника, Зинаида Фёдоровна с папками, Крюков с очками. Никто не говорил вслух, зачем зашёл.

В четырнадцать тридцать ровно пошёл сигнал. Я узнал его по интонации диктора, ещё не разобрав слов: голос упал на полтона. Нина встала. Я остался сидеть, потому что в этот момент важнее было, чтобы кто-то сидел.

«…Центральный Комитет… Совет Министров СССР… с глубоким прискорбием извещают… скоропостижно скончался…»

Полсекунды тишины между двумя половинками одной фамилии.

«…Константин Устинович…»

Нина опустилась на стул. Лицо у неё стало то самое, прошлогоднее, февральское: бледное, с белыми скулами. В прошлом году она в такую минуту смотрела в одну точку, и точка была в стене напротив. Сейчас она опустила глаза в папку годового отчёта и провела ладонью по странице раз, второй, третий. К пятой ладони щёки уже вернули розовость. Музыка ушла, голос диктора вёл траурное сообщение спокойно, как читают по бумаге.

— Павел Васильевич, — произнесла она тихо. — Это уже третий.

— Да, Нина Васильевна.

Нина выждала, собирая в себе профессиональную выдержку, какой её учили на курсах ещё в конце пятидесятых, и продолжила ровным тоном:

— Будем готовить заметку для районной газеты?

— Будем, к среде. Сегодня пусть дикторы говорят.

Это была её самая партийная фраза за зиму и одновременно самая человеческая. Зазвонил городской. Я снял трубку. Стрельников.

— Дорохов. — Пауза с того конца, ровно на полтора такта дыхания. — Слушаю, Валерий Иваныч.

— Слышали? — голос его сегодня был не тот, что обычно: суше, без обкомовской ровности.

— Да, Валерий Иваныч.

— Что дальше, Дорохов?

Это был его вопрос, не