Год урожая 5 - Константин Градов

Стрельников приехал из Москвы накануне. Звонок был от его секретарши — короткий, как у его секретарши всегда: «Валерий Иванович приглашает в восемь, гостиница 'Курск", тот же ресторан».

Тот же ресторан. Тот же столик, как я понял, входя в зал в семь пятьдесят пять и видя Стрельникова уже сидящим: в сером костюме, без галстука, как ходят в конце недели, хотя сегодня был вторник; у Стрельникова галстук был по настроению. Тот же официант, узнал меня глазами, как в сентябре, не голосом. Та же люстра — та же пыль на ней; в декабре её не вытирали с осени. Бордовые скатерти — те же. ВИА в углу не играл; по вторникам здесь обходились без музыки.

— Дорохов.

— Валерий Иваныч.

Сел. Официант положил передо мной меню — для проформы, потому что Стрельников всегда заказывал на двоих, не открывая меню.

— Двойную солянку, — сказал Стрельников. — Бефстроганов. И графин, для отчётности.

Официант принял заказ беззвучно, не записывая.

Графин «для отчётности» — это была его, стрельниковская, формула. Графин ставился на стол и не разливался. По бумагам где-то могло быть, что мы пили, но мы не пили; у нас обоих с водкой за работой свои отношения, и мы оба про это давно знали друг про друга.

— По уборке отчитались хорошо, — сказал он. — В Москве слышал отзывы.

— Спасибо.

— По магазину номер два — Кулаков? — Он спросил это так, как будто и не помнил толком, кто такой Кулаков; но он помнил.

— В Орле, у матери. Заявление снято.

— Ну вот. Ну вот, Дорохов.

Принесли солянку. Двойную — действительно двойную, с лимоном, с маслинами и с тремя видами мяса. Я ел медленно. Стрельников ел быстро и аккуратно, как человек, у которого ужин — функция, а не удовольствие.

Он положил ложку. Промокнул губы салфеткой. И только тогда — после того, как обед формально прошёл первое блюдо, — сказал то, ради чего и звал.

— Дорохов. У меня к Вам есть предложение.

Я тоже положил ложку.

— В обкоме место. Заведующий отделом сельского хозяйства. Открывается с февраля. Нынешний уходит на пенсию. Решение я могу провести. Кабинет, машина, оклад — всё, как полагается. Квартира в Курске за месяц.

На секунду я увидел эту жизнь как чужую: кабинет в Курске, машина с водителем, справки на Москву, правильные коридоры, правильные звонки. Жизнь, в которой я больше не выходил бы по утрам считать, у кого над крышей дым тонкий, а у кого густой. Именно поэтому ответ был готов.

Я не отвечал. Не потому, что выбирал слова. Я их давно выбрал. Я выдерживал паузу, чтобы у Стрельникова было время понять, что я понимаю, что́ он мне предложил.

— Спасибо, Валерий Иванович, — сказал я. — Я не готов уходить от земли.

— От земли.

— Я председателем должен дослужить. У меня в «Рассвете» начатое не доведено. Сеть пять колхозов на горизонте. Магазин номер два — год работы. По переработке Антонина план готовит. Бросить сейчас, значит, оставить людей на полпути.

— Людей, — сказал он. И уставился на графин, не на меня. — Вас, Дорохов, в Москве запомнили. По цифрам. Хорошо запомнили. Если Вы сейчас сядете в обком, через два года Вы будете в Москве. Не в каком-нибудь, в нормальном.

— Я знаю.

— Знаете.

— Спасибо за откровенность, Валерий Иванович. Я остаюсь.

Он услышал — без слов. Лицо у него осталось ровное, он умел это лицо держать. Только в углу рта — там, где у него за годы прошла одна мелкая морщина, — что-то на полтона дрогнуло.

Принесли бефстроганов. Мы ели его уже про другое — про урожайность по области, про то, что Хрящевское объединение опять провисло на двадцати трёх центнерах с гектара и, скорее всего, в этом году им снова дадут план задним числом, а в следующем — пересмотрят. Это был хороший разговор, рабочий, по цифрам. Мы оба сделали вид, что главного не было.

Когда я расплатился за себя — у нас было заведено именно так, — Стрельников встал, застегнул пиджак, оглядел меня сверху, потому что был сантиметра на четыре выше.

— Дорохов. Подумайте до Нового года.

— Подумаю, Валерий Иваныч.

— Вы — упрямый.

— Я колхозный.

Он впервые за вечер улыбнулся — короткой, почти сочувственной улыбкой, какую человек разрешает себе с тем, кого уважает, но кому не сочувствует по существу.

— До свидания.

— До свидания.

Я вышел в гардероб. Надел пальто. Снег за стеклянными дверями летел низко, мелкий, неприятный — не зимний, а тот, что бывает в Курске в декабре, когда с юга задувает чуть теплее, и снег идёт уже не как у нас, а как в Минводах в феврале.

В вестибюле гостиницы, у колонны, стоял Дымов.

В сером костюме без галстука — у Дымова, в отличие от Стрельникова, отсутствие галстука было не настроением, а правилом. С портфелем. Без шапки — шапка у него лежала на подоконнике, потому что у Дымова всегда было «через минуту уходить».

— Павел Васильевич.

— Алексей Петрович.

— Я Вас провожу до машины. Пойдём.

Мы вышли. У гостиницы стояла моя «Волга» с Лёшей за рулём — я ему сделал знак, что задержусь на пять. Дымов закурил — впервые при мне; вообще Дымов курил редко.

— Я знаю, — сказал он, — что Вам сейчас предлагали.

— Откуда?

— Не важно. По двум линиям пришло. Стандартный ход: заведующий отделом, кабинет, машина. У него этот ход на Вас давно лежит, ещё с весны. Просто весной он Вас прикрывал, и предлагать тогда смысла не было: Вы бы не услышали правильно.

Я ничего не сказал. Дымов глядел вбок — не на меня.

— Не соглашайтесь.

— Не согласился.

Он коротко выдохнул через нос. Пошарил в кармане и вынул портсигар снова — не закурил, просто подержал в руке.

— Хорошо. Дорохов, я Вам скажу одну вещь, и больше про неё говорить не буду. Если Вас в обком посадят — Вас оттуда уберут за восемнадцать месяцев. Не Стрельников. Под Стрельникова уберут. У него сейчас счёт к Вам — небольшой, личный. Если Вы перейдёте к нему в подчинение, счёт станет служебный. А служебный счёт он закрывает другими руками, и не торопясь.

— Я понял.

— Я Вам это говорю,