Год урожая 5 - Константин Градов

Ты сегодня вечером три раза согласно покивал телефону, а потом сказал маме две фразы. Я наблюдала. Ты торгуешься. А Цветаева, кажется, имела в виду как раз обратное.

— Ты её правильно поняла.

— Я её всегда понимаю. Только тебе не всегда удаётся.

— Знаю.

Валентина поставила чайник на стол.

— Катюш, — пообещал я. — Папа сегодня до девяти ещё немножко поторгуется. А с девяти, обещаю, не буду.

— До завтра?

— До завтра.

Она улыбнулась. Я смотрел на неё и снова ловил себя на том, что не успеваю привыкать: пятнадцать лет, серьёзный профиль, тетрадка с Цветаевой, светло-русая косичка, две маминых жилки за ухом. Завтра ей будет шестнадцать; послезавтра — восемнадцать; в восемьдесят восьмом она будет студенткой первого курса, в её университете на стенах ещё будут висеть советские портреты, а воздух уже не будет советский. В этом моём знании сегодня не было тяжести. Только тёплое, ровное, как Бэлин хлеб у локтя.

Валентина разлила чай.

— Паш.

— Да, Валь.

— Хлеб у Бэлы сегодня хороший.

— Я заметил.

— Ты ничего не заметил. Ты пришёл с уличного холода и сел работать.

— А ты?

— А я заметила, — она впервые за вечер встретилась со мной глазами. — И тебе говорю: хлеб хороший.

Я отломил кусок. Корка мягко хрустнула, мякиш отдавался свежий и тёплый, как будто Бэла не в три часа дня его пекла, а час назад. Валентина была права в обоих смыслах: и про хлеб, и про то, что я не заметил.

Внутри у меня щёлкнул калькулятор. Магазин № 2 открыт. Оборот растёт. Селезнёв съел триста граммов творога. Стрельников прикрыл наполовину. Кулаков уехал в Орёл. Лиза справляется. Артур спрашивает «третий когда» с шестимесячным опережением графика. Зинаида Фёдоровна даёт прогноз на пять лет. Валентина заметила хлеб. Катя заметила, что я не заметил.

«Рассвет», вторая точка работает. Декабрь — план на третью отложить до восемьдесят шестого. Сейчас не дёргать. Это я записал уже не в тетрадь, а у себя в голове, потому что слово маме я только что дал и нарушать его при Кате было бы неправильно.

— Валь.

— Что.

— С девяти не торгуюсь. Слово.

— Слово, — повторила она серьёзно, — прошу занести в протокол.

— Заносится, — отозвалась Катя, не поднимая глаз от тетради. — В семейный.

— В семейный, — подтвердила Валентина.

Катя засмеялась первой, Валентина следом. Я смеялся последним, как и полагается председателю в собственной кухне, и это был тот единственный регламент, который меня в этом сентябре, октябре и ноябре полностью устраивал.

Глава 8

Тётя Маруся умерла в ночь на пятое декабря.

Известие принесла Валентина. Я уже сидел в правлении — самое начало седьмого, ещё чёрное за окном, ещё не протоплено как следует. Валентина пришла без шапки, в платке поверх волос, перебежала через двор и через площадь, как ходят, когда нет времени даже на пуговицу.

— Паш. Тётя Маруся.

Я закрыл папку.

— Когда?

— Соседка зашла поднять её к шести. Печь у Маруси третий день не топлена была, дрова не носит уже, ходила к Анне Игнатьевне обогреться. Сегодня не пришла. Анна Игнатьевна сама пошла. Не отвечает.

Я снял с вешалки пальто. Подержал секунду в руке. Дом тёти Маруси стоял у поворота на Кузнецовку — маленький, в три окна, под старой жестяной крышей, с осевшим за лето крыльцом. Я в нём был последний раз летом, по делу с водопроводом — он у неё не работал шестой год, она носила воду из колонки, говорила, что уже привыкла.

Валентина смотрела на меня. Я смотрел в окно и про себя считал, кто из старых остался. Дед Никита. Бабка Шура у южного края. Антонина-старшая, мать нашей Антонины. Ещё двое-трое.

— Я с тобой, — сказала Валентина.

— У тебя сегодня смена.

— Я зашла предупредить директора.

Тут она вспомнила, что директор школы — она сама, и улыбнулась чуть — тонко, как улыбаются, когда смешно по-настоящему мало. Я подал ей пальто.

В сенях у Маруси пахло холодным деревом и керосином. Анна Игнатьевна стояла у двери в комнату, в шали поверх двух платков, и тихо плакала — без голоса, как плачут женщины, которые в этой жизни плакали уже много раз и научились не отнимать у других ничего лишнего. Маруся лежала на кровати в красном углу, под образом Николая Чудотворца, который у неё стоял на полочке столько лет, сколько я её знал. Лицо — ровное. Платок свернулся набок, открыл серые волосы.

— Я, — сказала Анна Игнатьевна, — за фельдшером уже посылала. Варвара придёт, обмоем.

— Я зайду в правление, попрошу Лёху насчёт гроба, — сказал я. — К Зинаиде Фёдоровне насчёт справки. Похоронят на кладбище к субботе.

Валентина встала на колени у кровати. Положила руку Марусе на руку — поверх старого тонкого одеяла, выглаженного на сгибах. Ничего не сказала. Я постоял у двери, дождался, когда она поднимется, и мы вышли.

На улице рассветало. Снег лежал по краям дороги тёмными гребнями, не свежий, а тот декабрьский, ноздреватый, который к Новому году сметает следующая метель. В правлении уже горело в одном окне — Зинаида Фёдоровна, как всегда, приходила в без четверти семь, читать сводки до планёрки.

— Палваслич.

Кузьмич стоял у входа в правление, в кепке, без перчаток. В руке — варежка, держит, как держат шапку у церкви.

— Я слышал. От Анны.

— Я туда уже сходил.

Кузьмич стоял там же. Не сразу заговорил.

— Вот так, Палваслич. Поколение уходит.

— Да.

— На фотографии в школьном альбоме — она у меня в третьем ряду, четвёртая слева. Мы тридцать пятого выпуска. Семь человек осталось. До этого утра было восемь.

Я тронул его за плечо и пошёл к двери. Кузьмич за мной не пошёл — он, я знал, сейчас постоит ещё с полминуты на крыльце, поправит кепку, развернётся и пойдёт к Анне Игнатьевне.

Хоронили в субботу, восьмого. Народу пришло много — Маруся в селе была своя, без родни, но своя. Гроб несли четверо, Лёха в первой паре. Земля под кладбищенским углом промёрзла, копали два дня — Семёныч с двумя мужиками, ломом. Священника не было. Нина, парторг и по совместительству человек, который у нас зимой всегда отвечал за траурные слова, прочитала со слуха две короткие строчки и закрыла