Год урожая 5 - Константин Градов

картонными папками: семьдесят восьмой, ОБХСС, служебная проверка, два месяца допросов, штраф, понижение, после которого прежней карьеры уже не было. Я понимал. Шагнул вперёд, навстречу.

— Дорохов. Председатель.

— Селезнёв, ОБХСС, область.

Лет тридцать пять, лицо спокойное, без украшений. Поздоровались сдержанно.

— Открытие сегодня?

— Сегодня.

— У Вас все документы в одном месте?

— У продавщицы под прилавком — основные. Полный комплект со мной, в УАЗике.

— Покажете в магазине. Зачем выходить.

Он зашёл. Народ расступился спокойно, без испуга, но расступился: у советского человека на светло-серый плащ с папкой рефлекс простой — не дёргаться, дать пройти, отвернуться.

В магазине Селезнёв проверял неторопливо. Лицензия санстанции, накладные, ценники, чек первой покупки, кассовая лента, инвентаризационный лист. Спрашивал коротко, по делу, ни одного личного вопроса. Открыл холодильник, сверил этикетки на пачках творога. Обошёл колбасу. Обошёл масло. На лимонад только глянул, не спросил откуда: то ли заметил, то ли хорошо умел не замечать.

Закрыл папку.

— Поздравляю. У Вас всё в порядке.

— Спасибо.

— Вы знаете, что я спрашивал на прошлой неделе у Стрельникова, ехать сюда или нет.

Это была не вопросительная, а утвердительная интонация.

— Стрельников ответил: ехать. «Чтобы у нас с самого начала было чисто.»

— Понятно.

— У меня к Вам нет претензий. Творог у Вас какой жирности?

— Девять и восемнадцать.

— Девятипроцентный — продайте мне триста граммов. Жене на завтрак.

Лиза взвесила. Обычная советская сцена с одним поправочным коэффициентом: ОБХСС покупает творог, как обычный покупатель, и платит за него, как обычный покупатель. Я сам бы не поверил, если бы мне рассказали об этом в восемьдесят первом. В восемьдесят четвёртом я уже почти верил.

Селезнёв вышел, сел в свою тёмно-зелёную «Волгу» и уехал. Артур тихо, чтобы только я услышал, признался, что лет шесть не видел такой проверки.

— Ты шесть лет не работал в системе.

— Я и сейчас не работаю.

— Работаешь, Артур.

Он не ответил. Когда мы вышли на крыльцо, прибавил, ещё тише:

— Дорохов, второй магазин — это уже система. Третий когда?

— Не сейчас. Когда появится нормальная форма под отдельную торговлю и переработку, тогда сразу третий. И четвёртый, по логике сети.

— А когда появится?

— Не раньше чем через пару лет.

Артур глянул на меня так, как смотрят на человека, который называет дату в будущем времени с твёрдостью человека, говорящего о прошлом. Не отвечать в таких случаях я научился раньше, чем переехал в восемьдесят четвёртый.

К полудню в магазин вошёл триста двадцать восьмой покупатель за два с половиной часа. Лиза держалась. Медведев допивал второй стакан чая в подсобке вместе с Кулаковым; они, насколько я расслышал из-за фанерной перегородки, обсуждали поголовье у Кулакова и засуху восемьдесят первого. Старая советская техника гладкого расхождения с потенциальным антагонистом — общее воспоминание о трудностях; у них про засуху, у нас в восемьдесят четвёртом ещё не было общих трудностей.

Я уехал в Рассветово в час дня. Лёша по дороге не проронил ни слова. Он умел.

В пятницу 19 октября, поздним вечером, у меня в кабинете зазвонил телефон. Долго звонил, я был во дворе у машины. Зашёл, поднял.

— Дорохов.

— Стрельников. Не рано?

— Поздно. Но слушаю.

— Дорохов. По второму магазину у меня к Вам ничего. Цифры пошли хорошие. Пять тысяч оборота за первую неделю, девять за вторую, семь за третью. Антонина считает, к декабрю выйдете на стабильные восемь–девять тысяч в неделю.

— Считаем то же самое.

— Кулаков уехал к матери в Орёл. Заявление на меня забрал.

— Этого не знал.

— Теперь знаете.

Стрельников выдержал паузу не дольше, чем нужно было, чтобы я её отметил.

— Дорохов. Я Вас прикрыл по двум линиям. По письму. И по Селезнёву: я ему сам сказал ехать к Вам в день открытия, не неделей позже.

— Я понял в субботу.

— Я просто хочу, чтобы Вы это помнили.

— Помню, Валерий Иваныч.

— Хорошо.

Он положил трубку.

Я остался у стола. Окно выходило на площадь, площадь была пуста; одинокий фонарь у клуба, пёс лежал под фонарём, ни машин, ни людей. Раскрыл рабочую тетрадь на странице со справкой по магазину. Над цифрами оборота, ровно над «18.09 — 26.09: 5 121 ₽», вписал простым карандашом одну строку: «прикрытие — оплачено наполовину».

Половину второй половины я уже видел. В подсобке у Артура висел плакат «Не курить!», нарисованный Лёхой ещё в марте; рядом, под плакатом, висела Артурова отдельная книжка в кожаной обложке, в которой он вёл свою ведомость: что и кому сделал и что и кому ещё должен. У меня была своя такая ведомость. У Стрельникова — своя. Через четыре года, когда пойдут первые проверки кооперативов, ведомости рассыплются на стол одну за другой и совпадут: кто-то по фамилиям, кто-то по подписям, кто-то по почерку. В восемьдесят восьмом одна такая книжка, не Артурова, чужая, будет лежать на столе у следователя тяжелее живого человека. Я это знал; знание лежало во мне ровно, без беспокойства, как лежит запасной ключ в верхнем ящике стола.

В восемьдесят четвёртом скамьи ещё не было. Был блокнот, был магазин, был оборот в пять тысяч за первую неделю и девять за вторую.

«Прикрытие оплачено наполовину», подчеркнул я. Вторую половину обозначил пунктиром, для себя.

В пятницу 9 ноября, в восемь вечера, дома у Дороховых пили чай. Я, Валентина, Катя. Бэла приходила раньше, оставила плетёную корзинку с хлебом: Бэлин субботний хлеб задержался на пятницу, потому что в Кузнецовке у тётки случился юбилей и Бэла пекла на два дома. Корзинка стояла на углу стола и пахла так, как пахнет только хлеб, у которого хозяйка действительно знает, чего она от него хочет.

Катя сидела с раскрытой тетрадкой по литературе. Ей пятнадцать; в этом году школьная программа сдвинулась с Пушкина на Лермонтова, и Катя ходит в школу с лермонтовским полупрофилем — слегка наклонённая голова, как у человека, который слушает не учителя, а ветер за окном. Я её таким помнил с тринадцати, но в этом году профиль набрал толщины.

— Папа.

— Что, Катюш.

— Тебе понравится одна мысль. Не из Лермонтова, из Цветаевой.

— Слушаю.

— У неё там, кажется, так: когда слушаешь по-настоящему, не торгуешься.

Валентина у плиты опустила полотенце. Я отодвинул от себя тетрадь. Катя смотрела в свою.

— Это к чему?

— К тебе, — ответила Катя. —