Год урожая 5 - Константин Градов

Записал в столбик: первое — Авдотья Ильинична, отложили, Лёха довёз; повторять только так. Второе — Бэла на полке плодово-ягодного со среды и субботы. Третье — Семёныч начал. Четвёртое — Артур: минус десять процентов в магазине номер два к августу. Пятое — Кузьмич сказал «правильно». Без даты. Я знал, что вернусь к этому списку в начале июля, когда Семёныч пройдёт первые десять дворов; и в начале августа, когда мы посчитаем выручку июля; и в сентябре, когда уборочная заслонит весь май-июнь, и весь этот «сухой закон» уйдёт в фоновую помеху, как радиопомеха на коротких волнах — постоянная, привычная, не пугающая.

Я думал о другом. Я думал о том, что в конкретно нашем мае-июне восемьдесят пятого, в Курской области, в одной отдельно взятой деревне, мы только что сделали маленькую вещь: не запретили — а перенаправили. Не сломали кассу — а удлинили маршрут. И что ровно эту вещь в ближайшие два года стране сделать на её масштабе никто не догадается. У страны не будет своего Семёныча в каждом дворе; у страны будет участковый и приёмщик стеклотары, и оба будут отчитываться по плану. У страны будут вырубленные виноградники там, где их сажали при Хрущёве и при Брежневе, и очереди на тех улицах, где их не было ни разу за послевоенные сорок лет. У страны будет — и я это знал так, как знают то, что приходит из-за края месяца, без даты и без «когда», — потеря миллиардов и рост самогоноварения, рост отравлений, рост недоверия к собственной партии. Это был тот случай, когда послезнание не давало мне ничего, кроме инструкции по выживанию для моих трёхсот сорока дворов.

Я закрыл блокнот.

В окно было видно — там, через двор фермы, к поленнице Григорьича шёл с другой стороны Артур. С папкой под мышкой. Не для самогона — для очередного пересчёта по магазину номер два; он ещё днём говорил, что зайдёт к Семёнычу заодно, обсудить, как считать «продукцию через плодокомбинат» в пересменке.

Я подумал — спокойно, без удовольствия и без злости, — что у нас в «Рассвете» пятое июня восемьдесят пятого начинается так, как, наверное, начнётся весь следующий год: трое мужчин у поленницы, разговор о трубе, чай в эмалированной кружке, четвёртая — Бэла — в среду на полке плодово-ягодного, пятый — Кузьмич — за рассадой в субботу. Этого было мало, чтобы спасти страну. Этого было ровно столько, чтобы спасти село.

Я выключил настольную лампу — она в эту длинную июньскую светлоту всё равно не работала на смысл — и подумал, что с этой минуты у нас в селе, кроме председателя и парторга, есть ещё один человек, у которого по Рассветово ходит по делу инструмент, и что этого человека все скоро будут узнавать издалека по тому, как он несёт ключ разводной — не за пазухой, а в открытой ладони, как несут не оружие, а ремесло.

Это была не «серая зона». Это была пятая по счёту работа, которую за шесть лет «Рассвет» научился делать тише, чем о ней принято говорить. До шестой оставалось дожить.

Я подвинул блокнот к краю стола, к завтрашнему дню, и вышел.

Глава 12

В первый понедельник июля Нина положила мне на стол свою «июньскую тетрадь»: узкую общую, в зелёной обложке, с разлинованными столбцами. На первой странице её рукой был выведен заголовок: «Июнь 1985. Магазины колхоза 'Рассвет". Учёт исключений по линии постановления». И дальше: даты, фамилии, наименования, время пробития, кто забирал.

Я читал столбец за столбцом. Третье июня: Авдотья Ильинична. Седьмое: дядя Ваня Стоев, поминки тёщи. Двенадцатое: Рябова Зинаида, серебряная свадьба. Семнадцатое: Семёнов Алексей, проводы сына в армию. Двадцать первое: Кулагины, две бутылки, восемьдесят лет отцу. Двадцать четвёртое: Анна Петровна Зуева, по записке Зуева-полковника. Двадцать восьмое: Свистуновы, крестины внука. Двадцать девятое: Карповы, серебряная свадьба второй пары за месяц.

Восемь записей. Восемь раз Лиза в магазине № 2 откладывала бутылку под прилавок и пробивала ровно в четырнадцать ноль-ноль, и Лёха довозил до крыльца и отдавал в руки тому, кто открывал дверь и не был пьяным.

— Я ждала шестую, — сказала Нина. — Получилось восемь.

— Восемь — это правда, — я закрыл тетрадь. — В мае я говорил «если десять — правда нашего села». Восемь — та же правда, только моложе на двух человек.

— Я ещё одну выписала. — Она не отдала тетрадь, открыла на следующей странице. — Я не записала её в магазинный список, потому что она не магазин. Тридцатого июня к Лёхе подошёл Самохин старший: попросил довезти из Льгова на своё новоселье. Лёха поговорил со мной. Я сказал «нет». Самохин обиделся.

— Самохин обиделся не на «нет», — я глядел в открытое окно. На улице стояла та самая июльская тишина, при которой курицы прячутся в тени, а в правлении пахнет сухим деревом. — Самохин обиделся, что я вспомнил, как у него уже две машины спирта на проводах прошло. И что эта третья несёт лишний риск.

— Я записала: «Самохин — отказ». В отдельный столбик.

— Правильно сделала. Этот столбик мы будем вести отдельно. И через год сравним, какой длиннее.

Нина закрыла тетрадь, подошла к стене над моим столом, поправила портрет: он накануне покосился от сквозняка. Гвоздь — тот же, что и при Черненко; Черненко я снял в начале мая, ещё до пакета в «Правде», и в тот же день повесил Горбачёва. Угол лёгкого наклона у нового портрета был тот же, что у старого. Эту привычку рамы я ни разу не выпрямил и не собирался.

— Кузьмича до обеда не будет, — сказала Нина, отойдя от стены. — Он в коровнике. Я его утром видела со списком, с тем, который Семёныч в субботу передал.

— Хорошо.

Она ушла. Я сидел над тетрадью ещё минуту. Восемь записей плюс самохинский отказ. У меня было число, которое я ждал, и ощущение цены, которое не ждал. Это была не та цена, которую считают в рублях. Это была цена, которую считают в обидчиках. Самохин был один. К Покрову их станет трое; к зиме, может быть, пятеро. С каждым из этих пяти у меня была короткая записка в голове: что им сейчас от меня нужно, и что они от меня не получат. Самохин хотел провезти спирт чужим транспортом и расплатиться чужим именем. Он не получил ни