Год урожая 5 - Константин Градов

Это была вторая часть фразы; первую он сказал в августе восемьдесят четвёртого: «Дальше — не я; дальше — Андрей». Сегодня она получила продолжение: «не падать». В декабре будет «не молчать», подумал я; в марте — «не уставать»; к будущему августу — «не сомневаться». Но это я уже додумывал за Кузьмича. Кузьмич сегодня договорил ровно столько, сколько считал нужным.

Внутри щёлкнул калькулятор. У хорошего хозяина бригадир — это не должность; это поза. Поза, которую человек принимает не один день, а, как минимум, год. Андрей в этом году принимал её один. Я ему не помогал — намеренно. Кузьмич ему не помогал — намеренно тоже, по предварительной нашей договорённости в декабре. Этот август был его экзамен на «своё». Не «принять у отца», а — «своё». Это разные позы.

Я это видел уже к четвергу первой недели: Андрей сам ставил людей по сменам. В прошлом году это делал Кузьмич; Андрей при нём передавал распоряжения. В этом году — сам. Кузьмич стоял рядом, иногда спрашивал «почему Митяя на второй смене», Андрей отвечал «у него тёща, дочери семь утра нужно в школу собрать», Кузьмич кивал, отходил. Это был самый трудный шаг — не «вести трактор», а «решать, кто завтра не выйдет к семи». Андрей этот шаг прошёл сам.

К одиннадцатому график устаканился. Сводка от Зинаиды Фёдоровны: тридцать два и две средняя, одиннадцать комбайнов, простой по технике три процента, по людям ноль. Ноль был редкостью; Зинаида Фёдоровна это подчёркивала точкой через косую черту в столбце. У неё в графе «по людям» за шесть лет было всего четыре «ноля». В двух случаях из четырёх это означало: я не доглядел, а Антонина и Семёныч доглядели.

Ноль по людям в этом году не был случайностью. Семёныч прошёл свои дворы ещё в июне и июле; Антонина заранее, без разговора со мной, сняла с фермы двух женщин, у которых после июньских правил в семье «пошло»; Артур закрыл по нашим двум магазинам сухой паёк на бригады, чтобы за обедом не было ни повода, ни предмета. Это не называлось подготовкой к уборке. Это ею и было.

В прошлом году у нас не было такого контура. В прошлом году была Кузьмичёва воля и Антонинина запасливость, и этого хватало, потому что в восемьдесят четвёртом ни один Указ ещё не сидел над кассой. В восемьдесят пятом сидел; и каждое его сидение давало нам по два-три простоя, которые мы — четырьмя руками, Семёныч-Антонина-Артур-я, — отнимали обратно из будущего расхода. Уборка шла в поле, но писалась не в поле. Это была первая уборка, в которой я понимал: успех будет складываться из того, чего на поле не видно.

В цифре это сидело как «ноль по людям». В жизни — как Семёныч на велосипеде, в субботу утром, в стороне от магазина, у Колькиного двора, с инструментом в полотенце. Я этого не видел; мне это сказала Антонина мимоходом, между «Митрич ругал двух молокоприёмщиц» и «обед готов».

— Палваслич. — Антонина зашла в правление в первом часу. На белом халате солома и пыль. — Митрич сегодня двух молокоприёмщиц обругал.

— За что?

— За то, что они влажность зерна определяют пальцем. Пальцем — это не определяют. Это нюхают.

— И что?

— И то. Я ему говорю: «Митрич, у меня в коровнике то же самое». А он говорит: «Антонина, у тебя корова, у меня зерно. Зерно памяти не имеет.»

Она сказала это без улыбки, но с той интонацией, по которой я понимал: ей не сердито, ей нравится, что Митрич держит уровень. Митричу шестьдесят два, и в восемьдесят пятом он держал уровень так же, как в восьмидесятом. До восьмидесятого у меня не было оснований сомневаться, что и тогда так же.

— Пусть нюхают.

— Я Митричу так и сказала. Но он велел: «черпак».

— Передай: «черпак».

Антонина, короткое «к работе», вышла.

Около четырёх я заехал на ток. Митрич стоял в брезентовом фартуке (всё тот же, с заклёпкой у плеча, восьмидесятого года), записывал цифры огрызком карандаша на дощечке. Поле семь — четырнадцать и две. Поле двенадцать — четырнадцать ровно. Поле двадцать один (ячмень) — тринадцать и шесть. «Сушим минимально», было приписано в нижнем углу.

— Сегодня без сушки идём, Палваслич. Четырнадцатое попозже, там посмотрим.

— Андрей закроет?

— Закроет.

Митрич сказал это с тем же выражением, с каким год назад говорил про Кузьмича. За год Андрей в Митричевой шкале прошёл из «парня после армии» в «он закроет». У Митрича словарь экономнее Кузьмичёвского ещё на четверть; четыре слова, и это полная характеристика человека.

В четверг пятнадцатого приехал Дымов. На той же серой обкомовской «Волге», без водителя. Я увидел из окна: Лёша во дворе стоял у нашей служебной машины спиной к Дымовской и нарочно не оборачивался. Лёша давно умел ловить мой пас: если я принимаю гостя без подготовки, Лёша сегодня не нужен.

Дымов вошёл, снял светлую летнюю шляпу на обкомовский манер, повесил на стул в углу, сел.

— Алексей Петрович.

— Павел Васильевич. По общей сводке: у Вас тридцать два и две на одиннадцатое. По области среднее двадцать четыре и три. «Рассвет» снова идёт первым.

— Тополев?

— Тополев двадцать восемь. Хрящевское объединение двадцать один. Медведев в районе соседнем двадцать пять.

Я слушал и записывал, не для отчётности, а чтобы занять руку. Когда Дымов диктовал цифры, я писал их в столбик. Кузьмич сказал бы: «привычка, а не работа»; Дымов сказал бы: «инструмент, а не привычка». Оба были бы правы.

— И что Москва?

Дымов замолчал, как умеет замолчать только экономист обкома, когда вопрос прямой, а ответ не структурирован. Положил руки на колени, ладонями вниз. Это была его поза, с которой он начинал не самое приятное.

— Стрельников отчитывается о Вашем хозяйстве. В Москве. По второй декаде.

— Хорошо.

— Я не уверен, что хорошо. Имена там пошли новые. Стрельников упоминает Вас как образец. Кому-то это пригодится. Кому-то нет.

— Кому именно нет?

Дымов отвёл взгляд в окно.

— Алексей Петрович, я не прошу фамилий. Я прошу, куда смотреть.

— Смотрите сами на тех, кто захочет с Вами увидеться. Если в августе или сентябре кто-то приедет «посмотреть Ваш хозрасчёт», скажете, что заняты уборкой. Если приедет в октябре, впустите. Если позовут в Москву, съездите. Если Стрельников захочет, чтобы Вы выступили в Курске на областном,