Год урожая 5 - Константин Градов

узел. — Мне Кузьмич говорил перед отъездом: «Сынок, ты не в школу едешь, ты в командировку едешь. Уши открыты, рот закрыт первые два дня». Я постарался. А она — наоборот: рот открыла мне. Так получилось.

— Так и должно было получиться, Андрей.

Я достал из внутреннего кармана конверт. В нём были деньги — премия, оформленная Зинаидой Фёдоровной, и сверху ещё пятьдесят рублей моих, не из кассы. Я положил конверт ему на колено.

— На учебники и на ноябрьскую сессию. Если не хватит — звонишь в правление. Зинаида Фёдоровна знает.

Он посмотрел на конверт, не открывая. Кивнул.

— Двадцать восьмого вечером я тебя встречу на станции, — добавил я. — Поезд в восемнадцать сорок. Если задержат пары — телеграфируй на правление, не на дом. Дом у нас вечерами шумный.

— Понял.

Сомова догнала меня у выхода из института, когда я провожал Андрея до второй пары. Шла она быстро для своего возраста.

— Павел Васильевич. Ваш мальчик — нормальный. Он будет учиться. Если позволите — у меня к Вам один вопрос.

— Да.

— Семинары по экономике хозяйств в марте. Я хотела бы предложить Вашему хозяйству показательный — для нашего четвёртого курса. День, аудитория у Вас, вернёмся к вечеру. Это — без обкома. По нашей кафедральной линии.

Я подумал секунду. Март восемьдесят шестого — это уже после съезда, уже до Чернобыля. Дата выпадала в окно, в которое я ещё мог сказать «да».

— Согласны, Ирина Павловна. Конкретику — письмом.

— Будет. — Она наклонила голову, как делают те, кто привык не задерживать собеседника. — И вот что ещё, Павел Васильевич. Если позволите. Через три года, когда он закончит, у нас по нашей кафедре пойдут такие практики потоком. Это не сегодняшняя мода — это, я думаю, единственное, что у нас в ближайшее десятилетие будет работать. Я хочу сказать: спасибо, что Вы его прислали первым.

Я подвёз её до троллейбусной — она отказалась садиться в УАЗ, но я настоял. Высадил у остановки, поехал к себе.

В правление я вернулся к четырём.

Зинаида Фёдоровна сидела за столом со своей «МК-44» и стопкой ведомостей. Когда я зашёл, она сняла очки и положила на ведомость — это у неё означало «есть разговор».

— Павел Васильевич. По Кузьмичёву всё прошло.

— Прошло.

— Я тогда закрою документ. Бабушкин фокус удался.

Бабушкин фокус — это была её формула. Она у себя в голове разделяла оформления на два отдела: «по уставу» и «по уму». Второй назывался иронически. Андрею она оформила материальную помощь на учёбу в виде премии за уборку — аккуратно, с соответствующими протоколами правления, с подписью Нины. Премия покрывала первый год заочки и сезонный билет до Курска. По уставу она бы не прошла как «учебная»; по уму — прошла как «уборочная».

— Зинаида Фёдоровна, я Вам когда-нибудь говорил, что Вы — наш бункер?

— Говорили. В январе восемьдесят четвёртого.

— Подтверждаю.

— Принимается. — Она вернула очки на нос. — И вот что, Павел Васильевич, пока Вы тут. Я в декабре оформлю Вам ещё одну такую премию — на ноябрьский заезд Андрея. Просто чтобы Вы знали: я её уже посчитала. По уборочной кончается резерв; в декабре — пойдёт по новогодней. У нас всегда есть строка по новогодней.

— У Вас, Зинаида Фёдоровна, всегда есть строка.

— На этом и стоим.

Я вышел на крыльцо. На улице уже сел свет — по сентябрю в Рассветово темнеть начинает к семи. Ветер сухой, низовой. У магазина стояли две женщины и обсуждали цены на сахар.

На лавке у крыльца сидел Кузьмич. В кепке, чуть сдвинутой влево — это у него означало «всё по плану, но устал». Курить он бросил в пятьдесят восьмом, но на лавке сидел иногда так, как сидят курящие.

— Палваслич. — Он не повернулся. — Сел.

Я сел.

— Как там мой?

— Нормально, Кузьмич. Сомова представила курсу как первого студента-практика. Мужики постарше потом подошли с вопросами по сортам. Андрей отвечал. Шапошников — высокий такой, сорока пяти, из Поныровского — на моё «здравствуйте» откликнулся первым, как старшему. И Андрей принят.

Кузьмич помолчал. Потом — взгляд вверх, короткий, как у него всегда перед тем, как сказать что-то про погоду или про сезон.

— Я знал, что примут. Я не знал, что в первый же день. — Он вытащил из кармана старый сложенный вчетверо платок, развернул, сложил снова, положил обратно. — У него галстук как, не сполз?

— На месте был. Виндзор твой полу-, держится.

— Виндзор у секретарей, я ему ещё дома говорил. — Он усмехнулся в усы. — Ну хорошо. Я тогда вечером домой с лёгкой шеей пойду.

Мы посидели ещё минуту. У ворот со стороны школы прошла учительница рисования, поздоровалась издали, мы ответили. Ферма за рекой давала жёлтый свет двух фонарей, между ними — третий, который перегорел во вторник, заменить должны были к пятнице.

— Палваслич, — добавил Кузьмич, поднимаясь. — Ты к Зое не зашёл сегодня?

— Не успел. Утром собирался.

— Сходи, не откладывай. Она с понедельника не спит. Ходит по двору в три ночи, я слышу — у меня форточка к ним.

— Схожу утром.

Он надел кепку прямее и пошёл к дому, где жил один с восемьдесят первого. По его шагу было видно, что шея у него стала легче на полузла.

Я свернул не к дому, а к школе.

Школу видно было издалека: по второму этажу горело одно окно, директорское. Валентина задерживалась по средам — методические у неё.

Я постучал в дверь, вошёл. Она сидела за столом, под лампой, перед ней лежала районная газета «Заря» — четвёртая полоса, разворот.

— Паш, — позвала она, не поднимая глаз. — Иди сюда.

Я подошёл. На полосе — рубрика «Литературный кружок», три коротких текста с фамилиями. Второй сверху — «Подсолнухи», К. Дорохова, ученица 10 класса. Стихотворение в две строфы, восемь строк.

Я прочитал. Я прочитал ещё раз. На втором чтении она положила руку мне между лопаток — там, где у неё всегда лежала рука, когда мы стояли вдвоём над чем-то общим.

— Хорошее, — сказал я. — Лучше, чем я ожидал.

— Я ожидала такое, — отозвалась она. — Я иногда читаю её тетрадь.

— Не выдавай дочь.

— Я и не выдаю. Я — мать.

Стихотворение было