Год урожая 5 - Константин Градов

Зоя дошла до койки и опустилась рядом на колени, без звука, без слова, без жеста. Положила лоб ему на одеяло, у самого здорового плеча. Колькина левая рука, та, что не в гипсе, поднялась и легла ей на затылок. Поднялась медленно: рука после Ташкента ещё была чужая.

Кузьмич снял кепку. Не положил, не повесил, а снял и держал. Потом сделал короткий шаг назад, к двери, чтобы не быть между ними, и встал у стены. Я встал рядом с ним.

— Палваслич, — отозвался Колька. Тихо. Без надрыва. — Я… вернулся.

Я подошёл к стулу у койки и сел. Сел не потому, что хотел сесть, а потому, что ноги мои в этот момент решили, что стоять уже неприлично. Я опустил голову. Я этого не делал ни на похоронах Витьки Самохина, ни на похоронах Андропова, ни за все семь председательских лет, ни разу. Сейчас сделал.

— Палваслич, — повторил Колька. — Я выполнил долг. И вернулся. И спасибо вам, что Зою не бросили.

— Не за что, — отозвался я. И понял, что это самое неправильное, что я мог сказать, потому что было за что; но другого слова я в эту секунду не имел.

Зоя плакала тихо, в одеяло, без слов; так плачут женщины, которые свои слёзы держали в себе двадцать восемь дней. Кузьмич у стены вытащил платок, развернул его, сложил обратно, положил в карман. Руки у него опять были заняты.

— Расскажешь? — спросил Кузьмич. — Когда сможешь.

— Сейчас могу, — отозвался Колька. — Засада в кишлаке. Не в бою, на выходе. Двоих наших наповал. Меня в плечо, я повернулся неудачно. Лежал до вечера. Вытащили вечером. В Кабуле собрали кость. Тут дособерут.

— Кто наповал?

— Серёга из Перми. И Тахир из Чимкента.

Кузьмич кивнул. Не сказал ничего. У него был такой кивок, которым в деревне закрывают чужие имена, чтобы не нести их дальше из палаты в коридор.

— Палваслич, — обратился Колька ко мне. Глаза у него стали чуть внимательнее. — Я знаю, что вы Зуева подняли. По вашей старой бартерной. Михайлов сказал, кто звонил.

— Михайлов лишнее сказал.

— Михайлов человек. — Колька впервые за разговор шевельнул губами в подобие улыбки. — Палваслич. Я бы через часть обратно пошёл. Не сразу, но пошёл бы. Там бы досчитали до строевого, как только смог бы держать автомат. Это всё спасибо.

Я не отвечал какое-то время.

Я думал не о Кольке. Я думал об Андрее. О том, как весной восемьдесят четвёртого Андрей дошёл до призывной комиссии в районе, и как Кузьмич, у которого племянник пропал без вести под Гератом в восьмидесятом, через год после ввода, пришёл ко мне в правление и стоял у двери, не садясь, пока я не понял, что надо звонить. Тогда Зуев и стал той самой «старой бартерной линией»: он определил Андрея в школу младшего комсостава в Подмосковье, а оттуда на узел связи, и Андрей служил два года, не выходя из помещения с проводами. Бартер шёл по молоку для одного военного санатория, через Дымова; я и забыл, какая бумага была чья. По счёту закрыто давно.

Колька же был не по моему счёту. Колька был сам по себе. Зуева я поднял за Кольку без бартера, на старом запасе того же бартера, который шёл по Андрею. Это, кажется, и было то, что Зуев не назвал цены сейчас.

— Бартер. Я плачу за бартер.

— Палваслич, — отозвался Колька. — Это не бартер.

Я не ответил. У меня в голове, как у человека, который привык считать чужими формулами, мелькнула привычная: «закрыли сделку». И тут же другое слово, без формулы: вернули. Вернули — это глагол, у которого нет ни цены, ни срока, ни счёта.

Зоя подняла голову от одеяла. Лицо у неё было мокрое и спокойное. Она наклонилась и поцеловала сына в висок, туда, где у него к виску прилип бинт. Потом выпрямилась.

— Коля. Ты дома.

— Дома, мам.

* * *

Из госпиталя я вышел один.

Зою с Кузьмичом я оставил в палате; Михайлов разрешил до конца часа, а потом режим, и они должны были выйти сами. Лёху я отправил по адресу: в военторг рядом с госпиталем, за бельём, кружкой и тапочками, по списку, который Зоя написала за десять дней до выезда на обороте листа из тетрадки.

Я прошёл сквер у госпиталя и поднялся на холм, с которого виден весь Курск. Не свой холм, не за деревней; чужой, городской, у недостроенной школы. Но холм везде холм; на холме думается одинаково.

Облака шли низко и быстро.

Я считал, по привычке. Тысячу восемьсот сорок советских в Афгане до конца восемьдесят пятого; в восемьдесят шестом будет столько же; в восемьдесят седьмом меньше, но не сильно. В восемьдесят девятом выйдут. Я знаю это с точностью до месяца, и эта точность товар, который никому здесь нельзя продать.

И ещё я знал, без точности, но знал, что через четыре зимы у этой деревни в одной семье будет не одна такая история, а пять. И что про Серёгу из Перми и Тахира из Чимкента в каком-то году напишут в одной строке статистики, а в другом году эту строку уберут из учебника, потому что учебник будет другой. И страна другая.

Один человек — это не малая выборка.

Колька большая.

И Зоя большая.

И это знание, ради которого мне понадобились семь председательских лет, одна телеграмма и один холм над чужим городом.

* * *

Ноябрь у нас был длинный. Снег лёг и сошёл, потом снова лёг и снова сошёл; земля стояла мокрая, чёрная. Я работал по графику, в каком работают все, у кого в доме не своё горе. Зоя вышла на дойку с понедельника после поездки в Курск. Антонина с разнарядкой её больше не закрывала; сказала, что Зоя сама закроет, это её работа.

В среду на второй неделе ноября Антонина зашла в правление сама. Это было первый раз за год, что она пришла без вызова. Поставила на угол стола двухлитровую банку с тёмным мёдом, накрытую вощёной бумагой и обвязанную бечёвкой.

— Павел Васильевич. Это с Семёновского поля, прошлогодний. Гречишный. Дай ему, когда поедешь забирать. Скажешь — Антонина передаёт. Не от себя