Год урожая 5 - Константин Градов

слушал, не поднимая глаз от блокнота, и записал слово в слово; Медведев спросил один вопрос («Дорохов, ты уверен, что это надо?»), получил один ответ («Уверен») и больше не спрашивал; Ивлев, самый молодой и самый осторожный из пятерых, помолчал минуту, потом сказал: «Павел Васильевич, я не понимаю, но соглашаюсь. У вас по всем остальным линиям я тоже сначала не понимал». Пятый колхоз стал не только частью сети по молоку и зерну; он стал частью сети по тому, что у меня было записано на закладке.

Мишка приехал из Курска в первых числах марта, на выходные, как обычно по третьей субботе месяца. Привёз с собой человека.

Сергей Николаевич Михалёв был ровно того роста, какого должны быть физики из учебника: чуть выше среднего, узкие плечи, очки в роговой оправе, седина на висках при чёрном остальном волосе. Преподавал на кафедре общей физики в политехническом, читал у Мишки экспериментальный курс. Отец Олега, мишкиного одногруппника, с которым они вместе чинили в общежитии радиолу к семнадцатому году ВЛКСМ.

Мишка позвонил из Курска накануне.

— Бать, я Сергея Николаевича к тебе привезу. На день. Ты говорил, есть вопрос.

— Привози.

— Олегов отец. Я Олегу обмолвился, Олег отцу. Сергей Николаевич сам предложил посмотреть «Рассвет», посмотреть переработку. Любит производство.

— Тем лучше.

Они приехали в субботу около одиннадцати. Мишка в куртке поверх свитера, с рюкзаком, в котором, я знал заранее, лежали гостинцы от Валентины ему же и от него же нам; он всегда что-то увозил и что-то привозил. Сергей Николаевич в драповом пальто и шапке-ушанке нараспашку, с портфелем под мышкой, к которому он был привязан, видимо, по той же причине, по которой Семёныч таскал отцовский кисет.

Я провёл их по «Рассвету»: творожная, варенцовая, цех колбасы. Сергей Николаевич шёл медленно, останавливался у каждой стенки с термометром, читал. Один раз попросил выключить компрессор и послушал, как он гудит на холостом ходу. Антонина встретила нас в варенцовой, налила пробу: горячий варенец из утренней партии. Сергей Николаевич выпил один стакан, потом второй, без слов. Антонина смотрела с одобрением.

После обхода мы сели у меня в кабинете. Мишка пошёл к Валентине; он у нас в марте не был с января, соскучился по матери, а та по нему.

— Сергей Николаевич. — Я закрыл дверь. — У меня к Вам один вопрос. На апрель.

— Слушаю.

— Допустим, что в апреле, в конце апреля, мне понадобится замерить радиационный фон. По селу, по полям, по школе, по молочному танку. Допустим, понадобится не один замер, а серия: в первые дни и через две недели. Точно, по протоколу. С документом, который я смогу показать. И не показать тоже.

Он не дрогнул. Сел ровнее. Поставил портфель на колени.

— Дорохов, я Вам отвечу как физик. Замерить можно. У нас в лаборатории есть рабочий радиометр и ДП-5В для контрольных точек. Я по ним делал курсовые замеры два года подряд. Протоколом оформлю. Документ выпишу.

— Спасибо.

— Я Вам отвечу как человек. — Он подержал паузу. — Если бы Вы попросили меня об этом в феврале, я бы Вас не спросил, зачем. Но сегодня март. И я Вас должен спросить.

— Что Вы хотите знать?

— Вы из тех людей, которые знают что-то, чего не знают другие?

Я выдержал взгляд.

— Сергей Николаевич, я председатель колхоза. Я знаю про молоко больше, чем про физику. Но у меня бывают предчувствия. И когда у меня бывает предчувствие, я готовлюсь. Я не могу Вам сейчас сказать большего.

Он смотрел на меня долго. Снял очки, протёр краем шарфа, надел обратно.

— Дорохов, — он говорил тихо, — я работаю с дозиметрией с пятьдесят восьмого года. Я знаю, что у физика бывают предчувствия. У меня они бывают. И я знаю, что человек, у которого нет физического образования, такие предчувствия испытывать не должен. Если он их испытывает, это что-то другое.

— Не могу сказать.

— Не говорите. Я приеду в апреле. С прибором. По первому звонку.

— Спасибо.

— Только одно условие.

— Слушаю.

— Если выяснится, что Ваше предчувствие серьёзное, Вы мне позволите потом написать научную работу. Не сразу, через годы. Без имён, без места. Просто про феномен.

— Когда выяснится, поговорим.

Он легонько кивнул, отрывая взгляд от меня к окну. Поставил портфель на пол.

— А теперь варенца. У Антонины лучший в области. Я Вам по-человечески говорю: у Вас в варенцовой работает женщина, которая чувствует молоко лучше, чем половина наших на кафедре пищевой химии.

— Я ей передам. Только не говорите этого ей в лицо, она засмущается.

— Не скажу. Скажу её мужу, чтобы он ей сказал.

Я засмеялся. Сергей Николаевич улыбнулся, впервые за разговор.

Мишку с Сергеем Николаевичем мы проводили после обеда. Мишка обнял Валентину дольше обычного; он всегда чувствовал, когда у меня в воздухе висело что-то лишнее, и он по-своему за меня сторожил.

Артур заехал вечером, без звонка, как в декабре. Стряхнул снег в сенях, не садясь, спросил с порога:

— Привезли?

— Привезли. Лежит у Семёныча. И вторая партия, твоя, рядом.

— Сергей Николаевич?

— Сказал: «Дорохов, приеду по первому звонку».

— Зинаида?

— Оформила. Двумя журналами, не сводятся без неё.

— Сеть?

— Договорился с председателями. Через Семёныча пойдёт инструкция в апреле.

— А ты сам?

— А я сам жду.

Он стоял в проёме, в шапке, не снимая, держа варежки в одной руке. Подождал секунду.

— Дорохов. Я тебе одно скажу, и пойду. Я тебя за восемьдесят пятый год, за уборку, за Кольку, за Андрея, за всё это узнал лучше, чем за восемь лет до. И вот что я знаю. Ты не колдун. Ты человек, у которого есть карта, какой нет у других. Откуда, не спрашиваю. Куда, пойду с тобой.

— Спасибо, Артур.

— Спасибо себе скажешь в мае. Если карта верная.

— Если верная.

Он вышел. Дверь за ним хлопнула; я слышал, как он отряхнулся ещё раз, привычным жестом снаружи, и пошёл по двору.

Я надел ватник, вышел на крыльцо. По двору шёл мартовский снег, последний, наверное, в этом году, мягкий, неровный, тот, что ложится и тут же подтаивает. У склада изолятора горел один фонарь; Семёныч там что-то досматривал по своему графику.

Я обошёл правление, прошёл к складу. Семёныч стоял у двери, в ватнике, с фонариком в руке. Увидел меня,