Год урожая 5 - Константин Градов

— И ещё, Павел Васильевич. Стрельников — на съезде. Думаю, до десятого марта его не будет. Используйте паузу — но не слишком. Семихин её тоже использует.

— Спасибо, Алексей Петрович.

— Поаккуратнее. С такими, как Семихин, без бумаги не выходят даже к чаю.

Он сказал это спокойно, по-рабочему, без интонации. Но это была вторая короткая фраза за квартал, после которой я уже знал: Дымов перестал быть инспектором экономического отдела. Дымов стал — союзником.

Домой я вернулся к десяти вечера. На кухне Валентина читала, накинув на плечи старый платок. Бэла и Артур уже ушли к себе. Долмы в холодильнике осталось на завтрашний обед.

— Поздно, — сказала Валентина, не отрывая глаз от книги. — Дымов?

— Дымов задержал. Серьёзное? — она перевернула страницу, дочитывая абзац, и подняла на меня глаза.

— Среднее. Терпимое, — отозвался я, наливая себе чая из второго термоса Бэлы. Она кивнула, не подняв взгляда. У нас за двенадцать лет выработался простой код: «среднее, терпимое» — значит, я понимаю, что делать; «среднее, не понимаю» — значит, надо сесть и обсудить; «несерьёзное» — значит, спать. Она читала Леонида Леонова, толстый том в библиотечной обёртке. Я сел напротив.

Зазвонил телефон. Я снял трубку — у нас стоял в коридоре, шнур позволял дотянуть до кухни. «Дорохов слушает», — отозвался я, отойдя на длину провода к косяку.

— Павел Васильевич, — донеслось из трубки. Голос Дымова был тише, чем в кабинете. — Я тут подумал, после Вас. Можно я ещё одно скажу?

— Слушаю, Алексей Петрович.

Он помолчал секунду — той секундой, в которую человек кладёт перед собой решение и решает, говорить или нет.

— Апрель, — сказал он. — Дорохов, апрель — это будет интересно.

В трубке стало тихо. Я представил себе Дымова — у себя дома, в маленькой однокомнатной на улице Челюскинцев, где он жил один с тех пор, как развёлся. Он имел в виду — Семихина. Очередной шаг, очередной нажим. Он не имел в виду — то, что у меня лежало на верхней полке изолятора.

Я смотрел в окно. За стеклом шёл редкий медленный снег. На полке шкафа в кабинете правления, в зелёном коленкоре, ждали под жёлтой закладкой пять строчек, написанных карандашом. До двадцать шестого апреля оставалось ровно семь недель.

— Понял, Алексей Петрович.

— Спокойной ночи, Павел Васильевич.

Я положил трубку. Валентина оторвалась от книги и долго смотрела на меня поверх очков. Потом снова опустила глаза в страницу. Этот её взгляд — это была вторая половина её короткого кода. «Я вижу. Я не спрашиваю. Я рядом.»

— Спать, Валь, — отозвался я. — Завтра — рано.

— Иду, — она закрыла книгу, аккуратно сложила платок на спинку стула и пошла впереди меня по коридору.

В коридоре, проходя мимо отдушины, я почувствовал — изнутри, не снаружи — что мы с Дымовым в этом телефонном разговоре имели в виду два разных апреля. И что мой апрель — длиннее.

Глава 18

Валентина пришла в правление в среду, после третьего урока — это значило, что она не вытерпела до вечера.

Походку её я знал — короткие, точные шаги учительницы, привыкшей мерить коридор. По стуку каблуков уже понимал: разговор не из тех, что заворачивают в общие слова.

Сняла платок. Посмотрела на меня поверх очков — тем самым взглядом, которым проверяла, пишет ли первоклассник «м» от верхней линейки. Села напротив.

— Павел.

— Слушаю.

— Серёжа Хрящев. У нашей Кати — он.

Я закрыл папку, лежавшую под локтем. Положил карандаш слева от чернильницы, острым концом к окну.

Хрящев — Геннадий Антонович, бывший председатель «Зари коммунизма», соседний колхоз через речку. Слом — весна восемьдесят второго: пьянка, переучёт, протокол ОБХСС, выговор по партийной линии, заявление по собственному. С тех пор — пенсия и тишина. Я Хрящева видел один раз в год, на похоронах общих знакомых, и за восемь лет ни одного слова между нами не прошло.

— Откуда знаешь?

— Тетрадь. Не Катина — её подружки. На полях четыре раза за две недели — «С. Х.». Это та же тетрадь, где у меня в восьмом классе было «А. Д.» — был такой Анатолий Доронин. Тоже потом — без следа. Дети не умеют шифровать, Павел. Им кажется, две буквы — это уже тайна.

— И что?

— И ничего. Я не хотела говорить тебе до субботы. Но сегодня после второго урока я зашла в учительскую и услышала случайно: Серёжа Хрящев на той неделе ждал её у нашего крыльца. Один раз. Стоял двадцать минут на ветру, без шапки. Она шла из кружка, увидела, отвернулась. Он догнал. Они пошли вместе до поворота на ферму. Это было в пятницу.

— Сегодня — среда.

— Да.

— Кто ещё видел.

— Машка-почтальонша из соседнего, мимо проезжала на велосипеде. Она и сказала.

Я снова взял карандаш, перевернул, постучал тыльной стороной по тетради. Раз, ещё раз.

Серёга Хрящев. Семнадцать. Десятый класс в соседнем селе — у них своя школа, маленькая, на сорок дворов. Я его видел у магазина один раз — высокий, тонкий, в стоптанных кирзачах. Не на отца. Мать у него умерла в восемьдесят первом — рак, быстро. С тех пор — со стариком вдвоём, в полупустом доме, на той же улице, где Геннадий Антонович пятнадцать лет был хозяином.

— Хочешь — я с ней поговорю.

— Не хочу.

— Тогда что.

— Я к тебе пришла не за разрешением, Павел. Я к тебе пришла, чтобы ты знал. Чтобы ты не услышал это первый раз от Антонины или, не дай Бог, на партсобрании.

Она помолчала. Сложила платок на коленях вчетверо. По диагонали — у неё этот жест всегда означал «ещё не всё».

— И ещё. Геннадий Антонович — узнал.

— Когда.

— Вчера. Машка та же — заехала к нему за подписью на пенсионной квитанции, увидела отца Серёжки на крыльце, не выдержала. Машка баба хорошая, но язык у неё на колёсах. Он молчал, она сказала: «Вы не расстраивайтесь, Геннадий Антонович, может, ничего страшного, Дороховы — люди приличные». Бабьим тоном. Геннадий Антонович ничего, говорят, не ответил. Закрыл за ней калитку.

Я понимал, какого ответа она ждёт. И понимал, что говорить вслух его сейчас нельзя — ни ей, ни себе.

Хрящев попытается. Это первое, что я подумал,