Год урожая 5 - Константин Градов

— Ему семнадцать, Дорохов.

— Знаю.

— Гордый.

— Тем более — сам.

Хрящев снова кивнул. Поднялся. Шапку — в руку, не на голову.

— Я к тебе больше не приду, Дорохов.

— Зачем — не приходить. Заходите, когда надо.

— Не надо будет.

Он постоял у двери — короткую секунду, как у косяка, перед первым шагом через порог. Потом вышел.

Я слышал, как он шёл по коридору — медленно, не задевая стен. Слышал, как открылась наружная дверь и впустила вечерний холодный воздух со двора. Слышал, как закрылась.

Зинаида Фёдоровна вошла через минуту, без стука. Постояла у моего стола.

— Чай, Павел Васильевич?

— Не надо.

Я сел. Открыл блокнот за томом «Экономика социалистического сельского хозяйства» в зелёном коленкоре — тот, что держал у себя под жёлтой закладкой. На странице с пятью карандашными строчками для апреля провёл ногтем. Закладку — переложил на следующую страницу.

Колька вышел из дома в первый раз в пятницу пятого апреля.

Я узнал это от Кузьмича — Кузьмич узнал от форточки. Зою он слышал с осени, через двор; теперь, видимо, добавилось — как стучат во дворе Марковых не одни шаги, а двое.

Я пришёл к ним к шести. Не утром, не в обед — нарочно к вечернему свету, когда мужики с фермы не вернулись и улица была пуста.

Колька сидел на крыльце — на самой верхней ступеньке, в накинутой на одно плечо телогрейке. Правая рука без гипса, но в марлевой повязке, прижата к боку. Лицо бледное, узкое. Скулы за зиму выступили.

— Привет.

— Палваслич.

Голос у него — не тот, какой я помнил с восемьдесят третьего, когда мы с Серёгой Рябовым провожали его на сборы. Не моложе, не старше — другой. Сухой, как солома, оставленная зимовать в поле.

Я сел не на нижнюю ступеньку, а на бревно у завалинки — чтобы не выше его. На бревне след свежего топора: дрова кто-то правил неделю назад.

— Зоя дома?

— На ферме. Третий день вышла. Кузьмич сказал — пусть.

— Правильно сказал.

Помолчали. У соседа справа загорелась лампочка над крыльцом — жёлтая, слабая, до сумерек.

— Рука как.

— Сгибается. До локтя нормально, выше больно. Михайлов в Курске сказал — три месяца ещё пройдёт.

— Михайлов твой?

— Он. Хороший дед. Я там у него на этаже четверо нас лежало, он каждое утро по палате — кто как спал.

Я смотрел на руку — не на повязку, а ниже, где видна была кисть. Кисть была чужая. Не Колькина — старше Колькиного возраста, со скрюченным мизинцем, с тёмной кожей у ногтей. Так бывает у тех, кто долго лежал.

— Зайду на неделе к Зое.

— Зайдите, Палваслич. Она ничего не говорит, но не спит до сих пор. Я слышу.

— Заслужила.

— Заслужила.

В конце улицы показалась Антонина — с пустой кошёлкой и хлебом подмышкой, который купила в нашем сельмаге. Увидела нас на крыльце, не остановилась, прошла мимо, не повернув головы. Я знал, почему: она через десять минут пришлёт сюда Машу Фролову с банкой мёда. Антонине не нужно было заходить самой — у неё в селе работала своя почта.

— Когда выходить думаешь.

— В понедельник.

— Куда хочешь.

— Павел Васильевич, мне всё равно. Куда поставите. Только не на ток первый месяц — там громко, у меня от громкого пока в голове муть.

— Иди к Семёнычу. Изолятор. Со скотиной, тихо.

— Согласен.

Сказал «согласен» — и закрыл глаза, как будто это слово было ему тяжелее, чем кажется.

Я просидел с ним ещё минут десять, не разговаривая. Так положено сидеть с теми, кто только что вернулся. Не торопить, не утешать, не объяснять, как все ждали. У них первые две недели — своё время, не наше.

Когда я уходил — Маша уже стояла у соседской калитки с банкой. Я кивнул ей; она в ответ. Машу было хорошо видно — на седьмом месяце, под пальто округлый бок, шла осторожно. Прошла к Колькиному крыльцу с другой стороны улицы — не пересекая мне дорогу.

Это всё деревня делала сама. Без распоряжений, без партсобрания, без графика. Колька вернулся — и кто-то нёс мёд, кто-то варенье, кто-то отрез ткани на рубаху. К концу месяца у Зои в сенях будет столько банок, сколько у иных за лето не наберётся.

Я свернул к правлению. На повороте посмотрел вверх, на небо. Серое, ровное, без ветра. И в спину поддавала мысль, которую я держал на дне последние пять недель и не давал ей подниматься: ещё двадцать один день.

Между пятым и двадцать четвёртым апреля у меня в правлении прошло ровно семнадцать рабочих дней. Я их жил подряд, не пропуская ни одного. По обычной мерке: три недели, не вычитая выходных. С утра планёрка, графики, выезд по полям; днём телефон, бумаги, район; вечером короткий заход домой и обратно в правление до десяти. Маша Фролова в эти три недели одну ночь не ходила. На седьмом месяце ей стало тяжело. Лёха возил её в ФАП к Варваре, потом в район, потом опять в ФАП. Варвара сказала: «До родов ещё далеко. До родов далеко, а пешком не ходи».

Колька в понедельник восьмого вышел к Семёнычу в изолятор. Тихо. Сидел у стола с кружкой молока, слушал, что Семёныч рассказывает про коров и про инструмент в открытой ладони. Через неделю Семёныч пришёл ко мне в правление и сказал ровно две фразы: «Толковый. Только пока не торопить». Я не торопил.

Катя приходила из школы каждый день в начале четвёртого. Я её не видел из правления, но слышал по календарю: когда у Валентины в школе кончался шестой урок, у меня в кабинете тикал внутренний переключатель. Серёжа Хрящев у нашего крыльца за эти три недели больше не стоял. Они с Катей встречались, по всему, в библиотеке или в районной школе на воскресных предметных олимпиадах. Я не уточнял. Валентина тоже.

Двадцать четвёртого, в четверг, поздно вечером позвонил Артур.

Я уже лёг. Валентина не спала — читала на кухне, как всегда по средам и четвергам, когда у неё с утра не было первой пары. У неё фонарь в коридоре горел до полуночи; этот свет я