Год урожая 5 - Константин Градов

И у меня, по большому счёту, тоже.

Через минуту Семёныч поднялся. Кисет обратно под руку. У двери остановился.

— Если что — я ночую в изоляторе. На раскладушке.

— Хорошо.

— Майку буду слушать.

— Слушайте, Семёныч.

Он вышел. Дверь закрылась без стука.

Я остался один. На столе карта; на карте Курск, маленький кружок, на котором две минуты назад лежал кисет, теперь — пустое место. Взял карандаш, который весь день был положен острым концом к окну, и переложил его в другую сторону — острым к двери. И сидел так, не двигаясь, до полуночи.

В одиннадцать пятьдесят шесть на стене над столом тикнули ходики. На календаре под Горбачёвым — двадцать пятое апреля одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, пятница. Я в нижнем углу календарного листка поставил карандашом маленькую точку. Точка была почти не видна. Я этим карандашом за шесть лет таких точек поставил восемь. По одной за каждый год, который шёл медленнее, чем я. Эту поставил девятой.

Свет в лампе у меня держался ровно. За окнами правления не было ни ветра, ни шагов.

Глава 19

Часы в правлении показывали час двадцать две, потом час двадцать три. Я сидел у окна с двадцати двух часов прошлого вечера. Лампа на столе горела ровно, рамка с Горбачёвым на гвозде была наклонена влево на тот же знакомый угол. Я этот угол за год так и не выпрямил.

Карту района я снял со стены ещё двадцать пятого, расстелил на столе и положил так, чтобы север смотрел в окно. Карандаш лежал на западном краю карты, острым концом к двери. После Семёныча я его не перекладывал. На карте за зиму скопилось кружков — точки, которые мы с Зинаидой Фёдоровной за шесть лет проверяли, закрывали, открывали заново. На западе кружков было больше, чем в любой другой стороне. За западной кромкой шла Сумская область, дальше — Киевская, а ещё дальше, на юго-западе, в двух областях от меня, стоял реактор, про который я знал шесть лет, не от сегодняшней ночи и не от вчерашнего вечера.

На карте я видел не «Рассвет» — видел ветер. Не тот, что сейчас тянул дым от школьной трубы на юго-запад, а тот большой, верхний, который за сутки поведёт облако через чужие области, краем — на нас. Местная роза была северо-восточная, я смотрел её третий день. Верхняя — другая, и она была не моя. Это была вся надежда. Не на то, что не случится. На то, что верхняя сторона не передумает.

Часы стукнули один-двадцать-три. Я перевёл взгляд на минутную стрелку. Сорок секунд тоже прошли. И ещё сорок.

Снаружи было тихо. Темнота за стеклом — обычная. Лай у Самохиных на дальнем конце был ровный, без сбоя. Где-то на дальнем западе ничего не вспыхнуло — потому что я и не должен был ничего видеть. Видеть будут другие, в нескольких сотнях километров; мы здесь — только дышать.

Я сел в кресло. Карандаш не взял. Блокнот закрыл.

В половине третьего пришёл Семёныч.

— Майка, — сказал он от двери.

— Что Майка.

— Успокоилась. С полуночи и до часа стояла мордой в стену, как я говорил. После часа — повернулась, легла. Сейчас спит.

Он постоял у косяка. Снял шапку, повертел в руках, надел обратно.

— Павел Васильевич.

— Сергей Иванович.

— Я к утру буду у себя. Если что — Колька в изоляторе. Под раскладушкой — запасная сумка с пакетами на завтра.

— Хорошо.

Он закрыл за собой дверь негромко. Я остался один. Лампа держала ровно. За окном — ни ветра, ни шагов.

* * *

Двадцать шестого апреля у нас было обычное субботнее утро. Я обошёл ферму с Антониной к семи, проверил, как идёт первая дойка после ремонта молокопровода. Антонина смотрела на меня не дольше, чем обычно. Она не спрашивала, почему я ночевал в правлении.

Я ничего не сказал. Только в конце обхода, на повороте у силосной ямы, она остановилась.

— Павел Васильевич.

— Антонина.

— Двенадцать голов вчера остались на ночь. На дальнем выгоне. Сегодня заберу до обеда.

— Не до обеда. До десяти.

Она посмотрела на меня и кивнула.

В девять я заехал к Семёнычу. Колька сидел на скамье у стола, в левой руке у него была картофелина и нож, правая в марлевой повязке лежала на колене. Он чистил медленно. Поднял глаза, увидел меня, остановил руку.

— Палваслич.

— Здорово, Николай.

— Чистим картошку на дезраствор. Сергей Иваныч сказал — два ведра.

— Хорошо.

Семёныч стоял у шкафа. Я подошёл. Он отвёл взгляд на собственные руки, потом перевёл обратно.

— Сегодня?

— Завтра. С утра.

Он наклонил голову.

— Значит, завтра.

Он положил кисет на стол, прямо посередине между журналом отёлов и кружкой молока. Третий раз за всю зиму — я уже знал этот жест. Кисет лёг прямой нитью, бурая полоска на дереве.

— Сергей Иванович.

— Слушаю.

— Сегодня — никаких разговоров с людьми. Кроме обычной работы. Майку — особенно держать. Завтра в семь утра — Колька будет тебе нужен. Возьмёшь ту тетрадь, которую Зинаида Фёдоровна в январе разнесла. По домам — поадресно.

— Возьму.

Колька на нас не смотрел. Он чистил картошку.

— Николай.

— Палваслич.

— Завтра поможешь Сергею Иванычу. Левой рукой носить пакетики по дворам. Сможешь?

Он глянул на свою правую руку, как смотрят на чужую вещь.

— Левой ношу. Согласен.

Я вышел. На дворе фермы пахло свежим сеном, навозом и водой из шланга, которым доярки промывали бетон. Воздух был обычный, прохладный, апрельский. По нему ничего не было видно. Ветер у школьной трубы продолжал тянуть на юго-запад, как и со среды.

К одиннадцати приехал Артур. Он даже не заглушил двигатель. Открыл дверь, махнул рукой в моё окно. Я спустился. Он смотрел на меня одним глазом, второй был прикрыт солнцем — солнце наконец вышло, пятна на лужах загорелись.

— Ну что.

— Завтра.

Он медленно затянулся, выдохнул в сторону.

— Я звонил в Москву. Тимошенко взял трубку, говорил о смете на вторую очередь сепаратора, без задержки. У них там обычное субботнее. Ничего.

— Это пока ничего.

— Знаю. — Он поднял глаза. — Я не сижу. Я готовлюсь. Если завтра у тебя нужно — я к семи в правлении.

— Нужно.

Он погасил папиросу о