Год урожая 5 - Константин Градов

четырнадцать, — сказал Михалёв. — На поверхности — пятиразовое. С глубины десять сантиметров — в норме. Если бы не вы накрыли в первые сутки — было бы по всему бурту пятиразовое. Сейчас — снять верхние десять, остальное в норме. Через перебивку — пойдёт как нормальный фураж.

— Сколько перебивать.

— Раз. Если осенью пойдёт в корм — там уже всё ляжет. Йод короткий, — добавил он. — Восемь дней — половина. Два месяца — почти ничего. Тут вам повезло именно сроком. Был бы длинный — бурт пришлось бы списывать.

Везением я это назвать не мог. Я знал период полураспада йода-131 с того года, когда я впервые узнал его — в моей прежней жизни, по другой работе. Но Михалёву я сказал:

— Везение.

Лёха молчал у машины, ковырял сапогом землю. Семёныч стоял с банкой в руках и смотрел на стрелку, как ветеринар на термометр коровы. По его лицу я видел, что цифры он понял.

Молоко взяли у фермы в десять, из утренней дойки — танк уже шёл на охладитель. Михалёв замерил трижды, в трёх ёмкостях. Одна цифра у него повторилась в двух пробах, третья — на единицу выше. Он записал в третью графу всё.

— В пределах, — сказал. — Для взрослых — без вопросов. Для детей — риск по щитовидке йодидом существенно сбит.

Антонина рядом стояла, в халате, платок ниже обычного. Когда Михалёв снимал прибор с танка, она положила ладонь на крышку танка плашмя — тем жестом, каким обычно проверяют тепло. Это было не про тепло.

К полудню Михалёв уехал в дом правления — обедать у Антонины и доспать. Я остался один в кабинете. Карта района по-прежнему лежала на столе, на ней теперь были и зимние карандашные точки, и майские кружки, которые Михалёв ставил химическим карандашом — те выходили синие. Через бурт тринадцатого поля я провёл указательным пальцем поперёк, не оставив следа.

Семёныч пришёл ко мне в четыре.

Изолятор был его территория, не моя, и обычно я заходил туда сам — это была одна из договорённостей, которые мы с ним не оговаривали. В этот раз он пришёл в правление. На пороге снял ватник, повесил на гвоздь, к гвоздю шапку, и только после этого подошёл к столу. Кисета в кармане у него теперь не было — я по очертанию увидел. Кисет, видимо, лежал у него в изоляторе, на полке, где йодид.

— Павел Васильевич.

— Да.

— Я понял.

Я смотрел на него и не отвечал. Он стоял прямо, седина у виска казалась толще, чем была в марте.

— У меня тут — никаких. — Он показал пальцем на свой висок, потом на свой нагрудный карман. — Ни здесь, ни здесь.

— Хорошо.

— Не скажу никому.

— Я знаю, Семёныч.

Он стоял ещё с полминуты. Я кивнул один раз. Он кивнул в ответ. Это был наш разговор полностью. Когда он снимал ватник с гвоздя обратно, рука у него дрогнула один раз — на левом плече. Возраст. Не страх.

Когда дверь закрылась, я подумал то, что подумал бы любой на моём месте, и думать это нужно было быстро, чтобы не задержалось: всё, что у меня было — это запас в дорогу. Этого хватило. Не на страну, не на область — на село и на пятёрку соседей. И ещё на старика-ветеринара, который пришёл сказать мне, что хорошо понимает арифметику, в которой нечего понимать, кроме одного: тот, кто заранее носит йодид, заранее знает, зачем.

Третьего мая, в субботу с утра, я повёз Михалёва обратно в Курск. С пробами. На заднем сиденье — две жестяные банки от чая, четыре стеклянные пробирки с молоком, обвязанные тряпицей, и завёрнутый в газету образец грунта с восточного края тринадцатого. Михалёв сидел рядом, на коленях — портфель с прибором.

В Курск въехали через мост. Город к маю — серый по асфальту и зелёный по тополям; деревья тут шли быстрее, чем у нас. Кафедра общей физики Курского политехнического — на втором этаже корпуса «Б», в крыле, выходящем во двор. Лаборатория — комната пятнадцать на семь, окна на север, стеллажи до потолка, на стеллажах — приборы. У дальней стены — спектрометр в кожухе: не тот прибор, каким меряют воздух у бурта, а лабораторный, капризный, с прогревом и журналом поверки.

Спектрометр он включил сам. Пока прогревался, поставил чайник. На стене у окна — фотография в рамке: Михалёв-молодой и трое других, в одинаковых пиджаках, на фоне арки. Под фотографией — табличка от руки: «1958. Кафедра. Дозиметрия». Я фотографию не комментировал.

— Дорохов. У вас по фуражу — буду, как и сказал, перебивать раз. По молоку — давайте на следующей неделе ещё один замер, для протокола. — Михалёв перекладывал пробирки в штатив. — По грунту — гляну, но без сюрприза. По прошлогоднему слою — норма, поверху — поднялось, но не критично. Через дожди ляжет.

— А зерно нового урожая.

— До зерна — август. До зерна доживём. — Он положил карандаш на стол точно поперёк тетрадки. — Что я Вам уверенно скажу, Дорохов: йодид был дан вовремя. Это я могу сказать. Риск по щитовидке у детей — был бы другой. С йодидом — вы его сильно сбили. Я Вам — низкий поклон.

— Низкий поклон — людям. Я только посчитал.

— Считают многие. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Считать заранее — не многие.

Я не ответил. У него на письменном столе под стеклом лежала вырезка из «Правды» от двадцать девятого. Я её узнал по угловому загибу. Абзац ТАСС о Чернобыле он, видимо, читал не один раз.

Из Курска я возвращался в шестом часу. Дорога — пустая. На двадцатом километре от города — деревенская колонка, у колонки — две женщины, набирали воду в вёдра. Платки. Молчат, как у нас. Я их обогнал и подумал, что в этой колонке вода сейчас — такая же, как у нас, и что про это они не знают, и что им это лучше не знать, и что я об этом не скажу, и что в этом — моя нынешняя работа.

Шестого мая Зоя пришла ко мне на ферму сама.

Я был в правлении, она передала через Антонину, что хочет «на пять минут». Подошёл к ферме после обеда. Зоя стояла у дальнего угла коровника, в халате, платок узлом