Год урожая 5 - Константин Градов

— Павел Васильевич.

— Зоя.

— Колька носит ваши таблетки по селу. Левой рукой.

— Носит.

— Я ему в банку положу обед, он мне говорит — мать, мне нельзя на руки тяжёлое, я с дядей Семёнычем по графику.

— По графику.

Она помолчала и посмотрела не на меня — на угол коровника, где гнилая доска была заменена в прошлом году Лёхой.

— Павел Васильевич. У нас тут бабы между собой говорят. Что у вас в правлении вроде как заранее знали, что у нас профилактика по щитовидке весной — это не просто так.

— Бабы говорят.

— Говорят.

— А ты говоришь.

— А я молчу. — Она поправила платок. — Я Вам за сына с осени должна. А теперь второй раз должна. Молчать буду долго.

— Зоя. У нас — плановая профилактика. По гречишным полям. По щитовидке.

— Павел Васильевич. Я в школе училась семь классов. Я считать до семи умею. У меня семь — это семь.

Она ушла. Я остался у коровника. Из третьей секции вышел Семёныч с подойником в руке — пустым; он, видимо, всё это слышал через стену. Подошёл, не комментируя. Постоял рядом с минуту. Затем сказал:

— Майку вчера выпустили в загон в первый раз. Постояла, понюхала. Легла.

— Хорошо.

— Когда ляжет своим скотом — значит, не звенит больше.

Семёныч пользовался коровой как прибором. Я это давно понимал, но в этот май понял ещё одно: его прибор тоньше курского спектрометра. Курский — мерил активность. Семёнычев — мерил, отступила ли тревога с земли.

В четверг восьмого мая я заехал в школу. Не за Валентиной — за плакатом, который Нина утром просила перевесить в красном уголке. Заехал в обед, на УАЗике, остановился у крыльца. Валентина вышла на ступеньки сама — она увидела машину в окне директорского кабинета.

— Паша.

— Я за плакатом. Нина просила.

— Плакат у меня в кабинете.

Мы прошли в кабинет, я снял плакат с косяка, свернул в трубку. На обратном пути по коридору я слышал, как в одном из классов учительница диктует — спокойно, негромко, не быстро. Это была русская речь обыкновенного четверга в обыкновенной сельской школе. Я к этой речи привыкал шестой год и шестой год слышал в ней то, чего раньше не слышал.

У дверей Валентина положила ладонь на моё плечо.

— Паш.

— Да.

— Ты знал.

— Готовился к худшему.

Она кивнула. Только кивнула. Не повторила, не уточнила, не задала второго вопроса. На лбу у неё было заметно, что она его задаст потом, но не сейчас и не здесь. Здесь — школа.

Я вышел с плакатом под мышкой и до УАЗа дошёл медленнее, чем обычно. Лёха за рулём смотрел через лобовое стекло в сторону тополей. Он умел смотреть так, чтобы я знал: он рядом, но не наблюдает.

Артур позвонил в тот же вечер, в начале десятого. Голос у него был обычный, но мембрана у его телефона в правлении подсвистывала на гласных чуть резче — он, значит, говорил с напряжением и громче обычного.

— Дорохов.

— Артур.

— По бюджету апреля — закрыли минус два от плана. Чернобыль в цифрах не виден. Зинаида подписала, я переподписал.

— Хорошо.

— Дорохов.

— Да.

— Тебя начнут спрашивать.

— Знаю.

— Не «начнут». Уже. Ивлев сегодня звонил Тополеву, Тополев — мне. Ивлев спросил: «Скажи, у Дорохова — что?» Тополев ему ответил: «У Дорохова — профилактика по щитовидке, как договаривались зимой».

— Тополев — молодец.

— Я ему говорю: молодец. Он мне говорит: «Артур, я двадцать лет в председателях. Я не молодец. Я повторяю то, что слышал». — Артур выждал секунду. — Это — пятый, может, шестой человек, который тебе про это не скажет в лицо, потому что мы все по одной мысли держимся: ты знал. Дорохов, готовься. Год — два — три. Скажет кто-то один. И пойдёт по области.

— Пусть идёт.

— Так и думал, что скажешь.

— Что ещё.

— Бэла говорит — приходи в субботу с Валентиной. Хлеб будет белый, не серый. У неё мука пришла та, что обещали в марте. Шесть мешков.

— Придём.

Он отключился первым — у него за окном был грузовик, который надо было выпустить через ворота, и звуковой фон в трубке за десять секунд до этого подсказал мне, что он смотрит уже в окно, а не на провод. Я положил трубку и долго не двигался. Свет в моей лампе на столе горел ровно — как горел всё это с двадцать пятого апреля. Я её не гасил между сменами с того вечера и не собирался гасить ещё неделю.

Четырнадцатого мая, в среду, в двадцать один ноль ноль, мы собрались у «Рубина» втроём — Валентина, я и Катя. Катя сидела на полу с тетрадкой, рисовала на полях карандашом схему. Валентина — на диване, плед на коленях. Я — в кресле, чуть наискось.

«Рубин» включился, прогрелся, выдал заставку. Затем — кабинет, окно за плечом, стол с настольной лампой, и над столом — лицо.

Он говорил восемнадцать минут. О том, что произошло, о масштабе, о принятых мерах, о слухах и о том, что нельзя нагнетать. Слова были — те, которые я хорошо знал к маю восемьдесят шестого: «авария», «ликвидация», «беспрецедентный», «помощь и сочувствие». Цифры — занижены, но названы. Названы впервые за восемнадцать дней.

Я слушал и не слышал слов как слов. Я слышал интонацию. Это была та интонация, которую я знал по другим речам того же человека — речам, которые он будет произносить через год, через два, через пять и которые потом будут передразнивать. Мягкие согласные. Нажим на гласных. Пауза перед «принципиально», перед «существенно», перед «надо». Сегодня он говорил с этой паузой впервые на всю страну — и пауза легла на молчание, которое надо было закрывать. Закрыла его наполовину. Но закрыла.

Когда он закончил и пошёл диктор с погодой, Валентина встала. Подошла к телевизору и выключила. На экране остался след, ещё минуту светилась точка посередине.

— Паша.

— Да.

— Он говорит — конец апреля. Восемнадцать дней назад.

— Да.

— Ты в эти восемнадцать дней — был дома один раз вечером. Двадцать шестого.

— Был.

— Я не спрашиваю.

— Знаю.