Год урожая 5 - Константин Градов

class="p1">Воскресенье провёл дома. Сел утром за бумаги, на которые откладывал три недели, — апрельские сводки по фуражному, две справки для Дымова, чертёж второй линии переработки. Час просидел над сводками. Глаза смотрели в цифры, цифры в голове не складывались. Отложил, пошёл в огород. С Валентиной поправили ограду с восточной стороны — у соседской козы вошло в обычай ходить через нашу клубнику. После обеда лёг с книгой — Симоновские «Живые и мёртвые», с того места, где остановился в апреле. Прочёл полторы страницы. Понял, что не помню, кто из героев сейчас говорит. Закрыл, отложил на тумбочку. Так и шло до вечера — короткими попытками что-то делать и короткими отказами от попытки.

Ночь с воскресенья на понедельник я опять провёл на кухне. Лампа потолочная. Чай. Половина четвёртого.

Дверь в гостиной открылась.

Валентина вышла в халате, тёплых носках. Подошла, села напротив, опустила руки на стол. Помолчала. Я не повернулся к ней, только подвинул вторую кружку, в которой к этому часу я обычно заваривал на двоих — на случай, если она встанет в туалет и зайдёт.

— Паш, — окликнула она тихо.

— Да, — отозвался я.

— Ты не спишь четвёртую ночь.

— Не сплю, — подтвердил я, не повернувшись.

— Что?

Я давно понимал, что разговор этот будет. С тех пор, как в школе на крыльце она произнесла «ты знал», а я ответил «готовился к худшему», и Лёха за рулём смотрел на тополя и не наблюдал, — с того дня видел, что школа была не место, и крыльцо не место, и что Валентина выберет момент сама. Думал, нескоро. Я ошибся.

— Валь, — выдохнул я и налил ей чая. Сахар она брала. Положил ложку. — Валь, я знал.

Она не переспросила.

— Не так, как ты, может быть, сейчас думаешь, — начал я медленно. — Не так, чтобы прийти в обком и положить на стол число, место и фамилии. Не так, чтобы мне поверили. Но что будет большое — понимал. С весны держал в голове. С зимы держал. С прошлой осени уже готовился к худшему так, как мог в моём положении.

Она держала кружку обеими руками. Смотрела на стол перед собой. Не на меня.

— И я не пошёл выше. Я не позвонил никому из тех, кто мог бы услышать. Я понимал: меня снимут раньше, чем дослушают. И если меня снимут, то наше село не успеет. Поэтому я делал на село.

Я остановился.

В этой комнате — кроме нас, спящей Кати за стеной, гудящего за окном далёкого трактора (Андрей в первую ночь, у нас уже посевная вторая началась) — больше никого не было. Но я выбирал слова так, как если бы в углу сидел Семихин и записывал.

Сказать вслух «двадцать шестое апреля» я не мог. Даже здесь не мог. Не из недоверия к Валентине. А потому что сказанное вслух становилось уже не знанием — оно становилось приговором нам обоим. Я держал в голове и число, и место с точностью до названия посёлка, и какие потом вырастут цифры заболеваемости, и через сколько лет, и в каких областях. Держал так, как держат тяжёлый предмет, который нельзя выпускать из рук, даже если рука затекла.

Я выбрал «большое».

— Спасти, Валь, я мог только своих. Деревню. Пятёрку соседних. Если бы я пошёл выше — я бы и своих не спас. Меня бы сняли в апреле. Йодид у наших детей этой весной был бы не таблеткой в школьном медпункте, а талоном из аптеки, который аптека выпишет через год. И у Кати тоже. Через год.

Я остановился.

— Я не страну спасал. Я страну не спас.

Я первый раз за эти недели произнёс это вслух.

Валентина не шевельнулась.

Прошла, может, минута. Может, две. Я в эту минуту в голове перебирал — что сейчас. Уйдёт, не уйдёт. Спросит, не спросит. Скажет «как ты мог», скажет «зачем ты мне это сейчас», скажет «я знала».

Она ответила другое.

— Паш. Своих — это уже много.

— Валь, — отозвался я.

— Не казни себя.

— Это не утешает.

— Я знаю. Но это правда.

Она впервые за весь разговор подняла глаза. И я тогда первый раз за эти недели понял — она смотрит на меня как человек, который не сейчас решает, что делать дальше. Она решила это уже давно. Я только сейчас узнал, что у неё это решение есть.

— Паш. Я не знаю, откуда у тебя это знание. Я давно не спрашиваю. Я знаю, что у тебя оно есть. Что с восьмидесятого года я живу с человеком, у которого оно есть. Я с этим живу.

— Валь, — попытался я ещё раз.

— Я не спрашиваю, откуда. И не спрошу. Ты сам, когда захочешь. Может, в этой жизни. Может, нет.

Она произнесла «в этой жизни» спокойно, по-деревенски, без второго смысла. Я тогда подумал, что у деревенских женщин есть выражения, которые человек городской не услышит так, как они слышат сами; и что моя жена двадцать второй год — деревенская женщина больше, чем я думал в первые годы.

— Я тебе одно скажу. Если ты с этим знанием жил всё это время — и не сошёл с ума, и не запил, и не ушёл — то ты с ним и дальше будешь жить. И я с тобой. И Катя с нами. И Миша. Это наша часть. У всех есть какая-то часть.

Я опустил голову.

— Паш. Лампу на работе — погаси.

Я поднял голову.

— Антонина зашла в пятницу за солью. Говорит, у Палваслича лампа третью неделю горит. Палваслич хочет, чтобы мы видели, что он работает. А он и так работает.

— Я её зажёг двадцать пятого, — ответил я. — Я её гасить тогда не собирался.

— Гасить сейчас. Сейчас можно.

Она встала, подошла, постояла за моим плечом. Положила руку — не на плечо, на затылок, тыльной стороной кисти, и недолго. Так у нас обычно поправляют волосы детям перед школой, у самой шеи. Этим жестом она меня не трогала ни разу за двадцать два года.

Я закрыл глаза.

— Иди ложись. Хоть до утра. Я тут посижу.

Я пошёл.

В комнате сел на кровать, разулся, лёг. И в ту секунду, в которую голова коснулась подушки, — уснул так, как не спал с двадцать