Год урожая 5 - Константин Градов

у двери, посмотрел на её спину, на ту знакомую линию — лопатки чуть вперёд, шея наклонена к огню. Эта линия за двадцать два года менялась пять или шесть раз. Сегодняшняя версия её — мне ещё была незнакома. Я её увидел в первый раз.

Я снял пиджак, повесил на крючок. Прошёл к столу.

Завтра был вторник. Во вторник — планёрка, ферма, два звонка в обком. В среду — Тополев приезжает по замерам. В четверг — Гена Антонинин закрывает сессию. В субботу у Бэлы. К августу — зерно нового урожая. К сентябрю — уборка.

Я сел за стол. Валентина поставила тарелку.

Жизнь продолжалась.

Глава 22

Михалёв поставил прибор на капот УАЗа, щёлкнул переключателем и подождал, пока стрелка успокоится. Шкала качнулась, нашла своё место. Он наклонил голову к окуляру и постоял так, не вставая, минуты две.

Был понедельник, двадцать восьмое июля восемьдесят шестого года. Седьмой час утра. Над четырнадцатым полем стоял тот ровный свет, какой получается в конце июля в наших местах, когда ночная роса уже сошла, а солнце ещё не взялось всерьёз. Пшеница за моей спиной была подсохшая. Три дня без дождя, восковая спелость, пора. Комбайны стояли у дороги, носами к нам, моторы заглушены. Крюков ходил вдоль машин с папкой, проверял что-то у первой жатки.

Михалёва я привёз в Рассветово накануне вечером, в воскресенье. Ночевал он у меня в Мишкиной комнате; Валентина с утра сварила ему кашу и налила в термос горячий чай для поля. Прибор он держал в синей дерматиновой сумке через плечо. По дороге на четырнадцатое поле почти не разговаривал, смотрел в окно и считал что-то в уме, как считает человек, у которого работа начинается до того, как он встал у прибора.

— Восемнадцать, — сказал Михалёв, не поднимая головы. — На той точке, где мы в мае стояли, в начале месяца было двадцать четыре. Сейчас — восемнадцать.

— Норма апреля — четырнадцать, — сказал я.

— Норма апреля и норма августа — разные нормы. Для августа восемьдесят шестого, по нашей области, восемнадцать — это в коридоре. Считаемся нормой.

Он выпрямился, снял с прибора крышку, провёл рукой по объективу. На капоте УАЗа рядом с прибором лежал журнал, синий, в коленкоре, с биркой Курского политехнического. Он открыл журнал, отметил время, точку, число.

— Поверху сошло, Дорохов. Что осталось — сидит в верхнем слое, до восьмого-десятого сантиметра. В корни пшеницы озимой пойти могло, но мы её посеяли, если не ошибаюсь, в прошлом сентябре.

— В сентябре. Двадцать пятого начали, к третьему октября закрыли.

— Значит, корневая система сформировалась до. Не страшно. Считать буду в лаборатории, по протоколу, но предсказание моё — норма.

Он сказал это без интонации, какой говорят что-то приятное. Сказал тем тоном, каким называют цифру, которая получилась.

К нам по дороге шёл Андрей. Шёл, не торопясь, с папкой под мышкой, той самой, в которой он у меня уже год держит сменные графики и нормативы по бригаде. В висках у него седина выступала на солнце отчётливо. Андрею в этом августе двадцать четвёртый. Седина у него с Афгана, обычная.

— Сергей Николаевич. — Он подошёл, поздоровался за руку. — Павел Васильевич. По первой машине — Степаныч. По второй — Митрич. По третьей — я сам. Третья — она с новой жаткой, я хочу её сначала сам пройти.

— Согласен.

— Зерно с первого прокоса — куда?

— Половник на ток, как обычно. Пробу — Сергей Николаевичу. Сразу. Не дожидаясь, пока подсохнет.

— Понял.

Он попрощался с Михалёвым коротким наклоном головы и пошёл к комбайнам.

Крюков от первой машины поднял руку, показал большим пальцем вверх. Хорошо у нас не говорят, показывают пальцем. Я кивнул в ответ. Андрей дошёл до Крюкова, что-то сказал. Крюков сел на подножку, потянул ручку. Мотор первого комбайна взялся не сразу. Сырость своё взяла; но со второй попытки пошёл, ровно. Степаныч включил жатку. Она опустилась к пшенице, мотовило пошло, и пшеница в первом ряду легла ровно, без рваных мест.

Я смотрел на этот первый ряд.

В нашем уборочном году бывает один кадр, который остаётся в голове после того, как уборка кончилась. Кадр не самый важный, не итоговый; просто первый ряд, легший без рваных мест. По нему понимаешь, что пойдёт. Этот первый ряд я смотрел шестой раз, считая по своему сроку, и он лёг так же, как раньше.

— Работаем, — сказал я негромко.

Михалёв повернул голову. Услышал.

Кузьмич стоял с другой стороны УАЗа, в кепке, в брезентовой куртке поверх рубашки; утром у нас в конце июля ещё прохладно. Подошёл ближе, к Михалёву, к прибору. На прибор глянул.

— Восемнадцать?

— Восемнадцать.

— Норма?

— В коридоре.

Кузьмич принял это к сведению. Сказал не Михалёву, а как будто себе в воротник:

— Хорошо.

Это «хорошо» у Кузьмича не радость. Это у него — закрытие пункта в списке.

К полудню первая машина прошла по продольной полосе один контур и легла на разворот. Андрей подвёз к нам мешок с зерном. Зерно серым ещё, с шелухой, с зеленью кое-где: первый прокос всегда такой. Михалёв высыпал на ладонь, понюхал, попробовал двумя пальцами на упругость, отсыпал в банку от чая. Закрыл крышкой, наклеил бумажку с карандашной надписью «28.07.86, поле 14, прокос 1». Положил в свой деревянный ящик, на дно, под тряпицу.

— До среды будет результат, — сказал он мне. — В четверг я Вам позвоню в правление.

— Договорились.

Он пошёл к Антонине, на ферму. У него с весны открыт ещё один счёт по молоку. Я смотрел ему в спину. Худая у Сергея Николаевича спина, и пиджак на ней сидит так, как сидит пиджак на человеке, который пиджак носит редко.

К вечеру первая машина прошла шесть гектаров. Степаныч получил норму. Андрей закрыл день на жёлтом листе графика и подписал четырьмя печатными буквами: «Кузьм.».

Так у нас пошло.

Я в эти первые дни уборки старался быть на полях с шести утра до позднего вечера и в правлении появлялся только к ночи, когда Зинаида Фёдоровна уже расписалась за дневные сводки. Деревня в первую неделю уборки живёт своим внутренним ритмом, не похожим ни на какой другой ритм в году. Бабы из ФАПа и из школьной столовой приносят на поле обеды; Антонина дважды в день шлёт с фермы машину с холодным варенцом и