Год урожая 5 - Константин Градов

творогом; механизаторы спят по четыре часа, заводят моторы с полтычка, в лица друг другу смотрят коротко, без долгих разговоров. У нас это называется погнали. Слово это не Кузьмича. Это Крюков с восьмидесятого года в начале каждой уборки говорит, и за ним повторяет деревня. В этом году он сказал его впервые в понедельник, во второй половине дня, когда Степаныч вышел с третьего гектара.

В четверг к двенадцати позвонил Михалёв. Голос у него по телефону всегда становится короче. Телефонный аппарат у нас в правлении старый, эхо в трубке, два слова и пауза.

— Дорохов, по первому прокосу: чисто. По норме августа восемьдесят шестого, по нашей области, — чисто. Не на грани, в середине коридора. Можно идти.

— Принял, Сергей Николаевич. Низкий поклон.

— Низкий поклон — пшенице. Она сама. Я только посчитал.

Он повторил ту же формулу, какой я ему отвечал в мае, у него в лаборатории. Повторил без улыбки, не как шутку, а как тихую благодарность пшенице — за то, что лёгкое было её попало ниже корней.

В пятницу первого августа на ток приехал Тополев. Один. На своём ГАЗ-66 с зелёным брезентом. Подошёл к весовой, постоял там минуту, потом нашёл меня у Зинаиды Фёдоровны в правлении. Я как раз сверял с ней по фуражу первые цифры.

— Дорохов. — Тополев снял кепку, повесил на гвоздь у двери. — Я к Вам с вопросом.

— С каким, Алексей Никифорович.

— Как Вы замеряли.

Зинаида Фёдоровна оторвалась от своих счётов, глянула на Тополева поверх очков. Поверх очков она у нас смотрит редко, и смотрит обычно тогда, когда понимает, что разговор пойдёт не про арифметику.

— Замерял не я, — сказал я. — Замерял Курский политехнический, кафедра общей физики. Доцент Михалёв Сергей Николаевич.

— Дайте телефон.

Я открыл блокнот, переписал на отдельный листок.

— Замерял с мая. Сейчас — третий контрольный, по зерну нового урожая. Зерно чистое. Если хотите, чтобы он Вам тоже замерил, — звоните ему сами, скажите, что от меня. Денег не возьмёт. Из принципа.

Тополев изучил листок. Сложил его пополам, потом ещё раз пополам, убрал в нагрудный карман.

— А у меня… — Тополев помолчал. — А у меня, Дорохов, не замеряли.

— Это я понял.

— И у Медведева, как я знаю, не замеряли.

— У Медведева не замеряли.

— А зерно у меня уже на току. И его уже забрали на элеватор первой партией — пятьдесят восемь тонн.

Тут он остановился, как будто сам услышал то, что только что сказал.

Я думал две секунды.

— Алексей Никифорович, йод к августу уже ушёл. Сергей Николаевич мне это с мая в три приёма объяснял, пока я не перестал путать. Сейчас вопрос не в йоде, а в том, что осталось в почве. По нашей области выпало умеренно, не Брянщина и не Гомельщина. У нас по замерам — норма. У Вас, скорее всего, тоже выйдет в норме. Но это надо не обсуждать. Это надо мерить.

— Понял.

— Звоните Михалёву. Я ему сегодня скажу, что Вы будете звонить.

— Скажите.

— Скажу.

Тополев надел кепку. Постоял у двери, в дверной проём окинул взглядом двор. Двор у нас в правлении в августе пустой, все на полях.

— Дорохов. А Вы откуда знаете, что в августе йода уже нет?

— У меня Михалёв с мая. Я с ним за это время многое выучил.

Тополев посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрят, когда хотят что-то спросить, а потом передумывают спрашивать.

— Хорошо, — сказал он. И вышел.

Зинаида Фёдоровна сняла очки, протёрла их рукавом блузы, надела обратно. Сказала, не поднимая головы от счётов:

— Звонить будет.

— Будет.

— И Медведев потом будет. По цепочке.

— И Медведев.

Она подсчитала на счётах что-то быстрое, скинула костяшки.

— Павел Васильевич. — Она наконец подняла голову. — Я вот по бумагам, по проводкам, по нашим расчётам всё помню. И вижу. И знаю, что у Вас в мае было, чего у нас формально не было. И вижу, что у Вас сейчас. Я с весны Вам сказала, что молчать буду долго. Я молчу. Но я хочу спросить только одно. Не для книжки и не для следствия. Для себя.

— Спрашивайте.

— Долго это будет ещё нам всем нужно — молчать?

Я подумал.

— Цезий распадается тридцать лет до половины. Зерно по нашим полям — в норме уже сейчас, с этого года. По области — лягут разные цифры, у кого-то выше, у кого-то ниже, но в зерне, если оно не из самой грязной точки, ничего страшного не будет. По здоровью — это другой счёт, и его никто пока не считает, и считать не будут долго.

— А молчать?

— Молчать — пока не поймёт страна. Не пойму я, не поймёте Вы — а поймёт страна. Это другой срок.

Зинаида Фёдоровна качнула подбородком. Вернулась к счётам. Подсчитала ещё что-то, сложила, отщёлкнула. Не глядя на меня, добавила:

— Я с пятьдесят шестого работаю в этой бухгалтерии. С шестьдесят четвёртого — главным. У меня в шкафу лежит четыре толстых папки за разные годы, в которых половина приходных ордеров не соответствует тому, что в действительности приехало с базы. Это не я нарушала. Это так было устроено. Я записывала так, как было устроено. Я могла бы рассказать в следствие историю каждой папки, и из этого вышла бы не история «Рассвета», а история того, как у нас в стране записывают то, чего никто не отменял. Я не рассказываю.

— И не нужно.

— Я Вам это сейчас говорю не для того, чтобы Вы знали про папки. Вы и так знаете. Я Вам это говорю, чтобы Вы понимали: я молчать умею долго. И я Вам обещаю — буду молчать столько, сколько надо. Дольше, чем понадобится.

— Принял.

— Принято, — сказала она тем самым своим канцелярским голосом, каким принимает к учёту любую новую цифру.

К августу деревня заметно успокоилась. До этого, в мае-июне, у нас тихо, не выходя на верхний регистр, разговор крутился — «у Дорохова не зря по щитовидке в мае было». В разговоры эти меня не звали; деревня их вела между собой, у себя на кухнях, у себя на лавках, без меня. Антонина один раз через Валентину передала, что бабы у фермы говорят — «у нас