Год урожая 5 - Константин Градов

в Рассвете повезло, потому что Дорохов с зимы готовился». «С чего готовился, бабы не уточняют», — сказала Валентина за чаем, не глядя на меня. Я не ответил. Валентине отвечать на это не надо было. Мы с ней об этом всё, что можно было сказать, уже сказали.

Семёныч в эти августовские дни приходил в правление сам, без вызова, два раза в неделю. Садился у двери, на табурет, который у нас стоял для посетителей. Не говорил ничего особенного. Спрашивал, какой замер по последнему привозу с тока. Узнав, что в норме, поднимал на меня глаза, на секунду, и уходил. Кисета на стол не клал. Этот его обход стал у нас в августе таким же признаком закрытия уборочного дня, как подпись Андрея «Кузьм.» на жёлтом листе графика.

К середине августа уборка у нас на «Рассвете» закрылась раньше, чем у соседей. Закрылась не рекордом. Закрылась тридцатью двумя центнерами с гектара среднего — против тридцати четырёх прошлого года, против Кузьмичёвых тридцати семи на четырнадцатом поле в восемьдесят четвёртом.

Тридцать два — это была хорошая цифра. Крепкая. Не пиковая. По нашей области по итогам года она ляжет, я знал по своему счёту, в верхнюю треть; средняя по области пойдёт ниже двадцати. Но эта цифра в моих руках в эту минуту впервые становилась цифрой не из чужих сводок, а нашей собственной.

В среду двадцатого августа после полудня я вышел на четырнадцатое поле один. Поле уже было чистое — стерня, валки соломы. У дальнего края стоял пенёк от старой берёзы — той, которую Кузьмич спилил в восьмидесятом, в первый мой год, когда тут ещё была кромка. На пеньке Кузьмич в восемьдесят четвёртом сидел после своего тридцатисемицентнерного прохода и говорил, что взял свой потолок. На этом пеньке у меня обычно тоже хорошо сидится.

Андрей подъехал ко мне на УАЗе минут через пятнадцать. Сам спустился, прошёл по стерне, сел рядом. Андрей у нас не сидит просто так. Если сел — значит, на минуту.

— Павел Васильевич. Я думал, мы потеряем урожай.

— Знаю, что думал.

— С мая думал. Когда йодид раздавали — думал. Когда замеры начались — думал. Когда буртам подтяжку делали — думал. У меня бригада в эти три месяца ходила не в свою работу, а в подготовку к тому, что в работу всё равно не пойдёт.

— И что.

— И вот — пошло. Тридцать два. Крепкое зерно.

— Ты собрал, Андрей. Не я.

Он повернул голову. Посмотрел на меня.

— Павел Васильевич, я и без Вас знал, что это я собрал. Я Вам не за этим. Я Вам — спасибо.

— За что.

— За то, что Вы из меня не сделали героя. Вы из меня сделали бригадира.

Он встал. Постоял ещё секунду, глядя на пустое поле. И пошёл к УАЗу.

Я остался на пеньке.

Кузьмич нашёл меня там через час. По времени я не следил, по солнцу — солнце уже легло на западный край, у нас в августе оно к шести начинает желтеть. Кузьмич подошёл со своей стороны поля, со стороны Зоиного двора, через тропу. Сел рядом. Кепка у него была сложена пополам в руке — он её к старости начал в руке носить чаще, чем на голове.

— Палваслич. — Он не повернулся ко мне. Смотрел вперёд. — Тридцать два. Я бы — взял тридцать восемь.

— Кузьмич, ты бы взял.

— А Андрей — тридцать два.

— Андрей взял своё.

Кузьмич помолчал.

— Палваслич. Я когда сюда сорок шестом приехал — здесь брали восемь. С гектара. Восемь. Через десять лет — двенадцать. Через двадцать — двадцать два. Через тридцать — тридцать. Сейчас — тридцать два. Я не дотяну до того, чтобы тут брали пятьдесят. Но Андрей дотянет. Это я тебе говорю.

— Согласен.

Кузьмич посидел ещё с минуту. На дальней меже стояла одинокая берёза, та, которую он не спилил в восьмидесятом по моей просьбе, оставил её для тени тракторам. Кузьмич её перед уходом всегда оглядывал, как будто проверял, не свалилась ли. В этот раз тоже оглядел.

— И ещё. — Он повернулся. — Палваслич. У нас в этом году получилось не потому, что Андрей бригадирствовал второй год. У нас получилось потому, что ты с зимы знал.

Я подождал.

— Что знал, Кузьмич.

— Не моё дело — что. Моё дело — что знал. Это я тебе один раз скажу. Больше не скажу.

— Принял.

Он надел кепку, встал, отряхнул штаны от пыли и пошёл к своей тропе.

После ухода Кузьмича я остался на пеньке ещё на короткое время. Поле перед глазами было пустое и закрытое, как закрытая в правлении папка. По западному краю стерни тянулись валки соломы. Я сидел на пеньке и думал не о Чернобыле, и не о Москве, и не о завтрашней ночи в правлении с квартальными бумагами. Я думал о тридцати двух центнерах, о том, что в восемьдесят шестом по нашей области эта цифра ляжет в верхнюю треть; о том, что многие соседи сейчас, к двадцатому августа, ещё досчитывают свои потери от майской паники; о том, что Тополев уже звонил Михалёву и в ту же неделю звонил Медведев, и что практика замеров, которую мы с мая тащили как временную меру, через осень станет нормой в области, а через несколько лет, я знал по своему счёту, станет нормой в стране. Но это была мысль, на которую я в эту минуту имел право, и я её прокрутил коротко, без слов и без эмфазы, как прокручивают в голове рабочую цифру.

Потом я встал с пенька и пошёл к УАЗу.

Двадцать седьмого августа в семь утра Лёха позвонил из райбольницы: мальчик, Серёжа, три двести, пятьдесят один сантиметр; назвали в честь его отца; Маша справилась. Зинаида Фёдоровна, которая всю ночь сидела с Лёхой в коридоре, к обеду вернулась в правление, переоделась, села к счётам и до конца дня считала медленнее обычного. На той же ноте, в той же шали, в которой она восемьдесят четвёртом сидела с ним в первый раз.

К полудню того же дня позвонил Дымов.

— Павел Васильевич.

— Алексей Петрович.

— По экономическому обзору июля. У Вас по «Рассвету» — лидер по области по чистой прибыли на гектар. Восемьсот сорок рублей. Среднее по области — двести тридцать. Это первое.

— Принял.

— Второе.