Год урожая 5 - Константин Градов

В Киеве в этот час по проспекту шли. Я знал это, как знает человек, который про чужой день читал в чужом учебнике. Дети с цветами, бумажными цветами на проволочках, в коротких пальто; матери в белых платках. Воздух у них в этот день — я знал, какой у них там был в воздухе.

В Киеве шли. У нас — никто.

Я простоял у окна полтора часа. Один раз перешёл к столу — за стаканом воды, который Зинаида Фёдоровна ставит каждое утро. Вода была кипячёная, остывшая, с лёгким металлическим привкусом нашего колодца. Я выпил и вернулся к окну. Площадь оставалась пустой.

По дальнему краю площади прошла соседская кошка — серая, с белой грудью, осторожная. У клуба не было ни одного человека. Магазин при правлении был открыт — Зинаида Фёдоровна с утра сказала продавцу быть на месте, как обычно: нечего поднимать вид. За два часа в него никто не вошёл. На крыльце лежали два сложенных мешка, которые завозили в четверг.

Шум доносился только с фермы. Антонина с двумя доярками вела утреннюю дойку. Это был единственный звук в эту смену праздника: тихий гул танка-охладителя и иногда щёлк ковша. На центральной улице — ни машины, ни велосипеда. Лёхин грузовик стоял у фермы под навесом, как в будний.

Спасти страну я не мог. У страны был свой первый секретарь и своё Политбюро, и у них этим утром, я знал, шли разные совещания в разных комнатах, на которых произносились разные слова с одинаковой степенью неуверенности. Спасти село — я мог. У села был я и Семёныч, и Варвара, и Антонина, и Артур, и Зинаида Фёдоровна, и Лёха, и Колька с одной рукой, и запас йодида калия, который мы за зиму с двух каналов привезли, разнесли по журналам и к маю превратили из странной ветеринарной закупки в обычную весеннюю профилактику. И верхний ветер, который не передумал.

Между той пустой площадью и теми киевскими детьми с цветами было расстояние, которое не считают ни в километрах, ни в годах. Я с этим расстоянием теперь буду жить.

* * *

В четырнадцать ноль-ноль Сергей Николаевич вернулся с обхода. Семёныч за ним — на ходу разворачивал какой-то лист.

Я отошёл от окна.

Сергей Николаевич положил прибор на угол стола, рядом с картой. Достал свой блокнот.

— Дорохов. У Вас фон в трёх до пяти раз от нормы по контрольным точкам. По молоку с утренней дойки — повышение, но в пределах. Для взрослых — без последствий. Для детей по щитовидке — был бы риск, если бы не йодид. Йодид сработал. Завтра — повторный замер по молоку и по зерну в открытом бурте на тринадцатом поле.

— Хорошо.

— Я тут до пятницы. Прибор оставлю.

— Хорошо.

Он сел у стола. Семёныч стоял у двери. У него в руке был кисет — он его не клал на стол на этот раз. Просто держал.

— Сергей Иванович.

— Слушаю.

— Колька как.

— Толковый. Только пока не торопить. Левой к завтрашнему привыкнет. Носит без устали.

Он подождал. Я тоже.

— Завтра, — сказал он.

— Замер.

Он наклонил голову, развернулся, вышел. Кисет он унёс с собой — не оставил, и обратно не вернул в карман сразу, а нёс в открытой ладони, через двор, до изолятора. Я это видел через окно.

Сергей Николаевич встал, тоже пошёл к двери — выйти покурить. У порога обернулся:

— Дорохов. Что у Вас за человек этот Семёныч.

— Ветеринар.

— Я понял, что ветеринар. У него лицо человека, который что-то понимает заранее. Если он скажет мне завтра «обходи третью секцию» — я обойду.

Он вышел. Я остался один.

Прибор стоял у карты, тёмно-зелёный, тяжёлый, с круглой шкалой. Стрелка лежала на нуле — у него внутри ещё ничего не было. Завтра в семь утра она пойдёт.

Я подвинул прибор так, чтобы шкала смотрела на меня.

Лампа в правлении держала ровно. За окном площадь оставалась пустой.

В Киеве в этот час площадь была не пустая.

Глава 20

Второго мая мы пошли на второй круг замеров.

В семь сорок я открыл правление. Михалёв уже стоял у двери, в драповом пальто, шапку держал в руке, портфель — под мышкой. Прибор он на угол стола поставил ещё с вечера, как и обещал, шкалой к окну. К окну — чтобы стрелку было видно от двери.

— Бурт, — сказал он. — По плану первым делом — бурт. Потом молоко.

— Тринадцатое. Лёха у крыльца.

Семёныч уже сидел на ступеньке в распахнутом ватнике, на коленях — холщовый мешочек с грузиками для отбора проб и две жестяные банки из-под чая, которые он отмыл накануне дочиста. Кисет — в правом кармане ватника; очертание я различил, не глядя. С первомая Семёныч кисет на стол не клал. Носил в кармане.

Дорога на тринадцатое поле — четыре с половиной километра, через два прохода в лесополосе. Лёха вёл «уазик» тише обычного, без своего «погнали», которое он перенял у Крюкова с восемьдесят пятого. Михалёв за моей спиной что-то записывал в тетрадку, ручку держал в кулаке, как карандаш в первом классе. Через спинку сиденья я видел, что страница расчерчена на четыре графы и графы пронумерованы: 1, 2, 3, 4. На цифры он смотрел, как на людей.

Поле тринадцатое — открытое, на холме над балкой. Бурт стоял с осени — пять метров высотой, накрытый брезентом, который к маю просел и протёрся в двух местах. Зерно — фуражное, остатки восемьдесят пятого, под весеннюю посевную не пошло, отгрузить тоже не успели. То есть стояло без всякого укрытия двое суток после двадцать шестого, до того, как я приказал бурт подтянуть и брезент поднять.

Михалёв обошёл бурт по часовой стрелке. Прибор включил у северо-восточного края — там, где брезент был самый протёртый. Стрелка пошла мягко, не дёргалась. Он смотрел не на стрелку, а на циферблат — туда, где предельная отметка.

— Сорок шесть, — сказал. — На поверхности. Семёныч, банку.

Семёныч подал банку. Михалёв снял верхние два сантиметра зерна — пригоршней, в банку, банку запер крышкой. Стрелка на банке — двадцать восемь. На бурте через десять сантиметров вглубь — пятнадцать. Через тридцать — тринадцать. Через метр — двенадцать.

— Норма у нас в апреле была