Год урожая 5 - Константин Градов

Телефон у меня в кабинете на втором этаже — отдельная линия. Я взял трубку с третьего звонка.

— Дорохов.

— Дорохов, ты не спишь.

— Не сплю.

Артур помолчал. Я слышал — он не у себя на кухне, а в правлении. У него телефон в правлении дышит иначе — там у трубки чуть отстаёт мембрана, лёгкое присвистывание на гласных.

— Я к Бэле не пошёл. Решил у тебя в правлении посидеть.

— У меня — газеты на столе.

— Я не за газетами. Я по подсчёту.

Подсчёт — у Артура было слово, которое в нашем словаре означало «свести цифры до ясности». Когда он говорил «по подсчёту», это могло быть всё — от трёх магазинов до одного человеческого разговора.

— Что считаешь.

— Тебя.

Я провёл ладонью по лбу — лоб был сухой. Я бы предпочёл, чтобы он был мокрый: мокрому лбу веры больше.

— Артур.

— Слушаю.

— Послезавтра двадцать шестое.

— Я знаю, что послезавтра двадцать шестое.

Я закрыл глаза.

У меня с Артуром в декабре был один разговор. Длиной в две фразы. Я ему сказал: «Артур, я не могу сказать. Просто доверься». Он молчал, я молчал. Потом — «Я доверился девять лет назад. И сейчас доверюсь». После этого мы оба знали: про доверие говорить мы больше не будем. Я больше не объяснял. Он больше не спрашивал. Так это работало.

Теперь он позвонил из правления, в четверть первого, в апреле, за двое суток до. И не сказал ни одного лишнего слова, кроме того, что считает меня.

— Артур.

— Да.

— Завтра в восемь у меня. Утро.

— Приду.

— Сейчас — иди к Бэле. Не сиди.

— Дорохов.

— Слушаю.

— Я не сижу. Я готовлюсь.

Положил трубку — он. Я услышал короткий гудок.

Подошёл к окну. На кухне у меня горело. На второй половине села, у Артура, тоже горело — я видел жёлтый прямоугольник за рекой. Между нами было метров шестьсот. И за эти шестьсот метров никто из нас сегодня не спал.

Двадцать пятого, в пятницу, я просидел в правлении с пяти вечера до полуночи.

Артур приходил в восемь утра, как договорились. Принёс свою папку — синюю, толстую, в коленкоре чуть темнее моего. В папке расчёты «Рассвет-Плюс» за первый квартал, отчёт по магазину № 2, прикидки по третьему. Положил её передо мной и сел напротив.

— Дорохов, — произнёс он негромко, — я тебе цифры оставлю здесь. Чтобы не лежали у меня. Ты разберёшься, когда сможешь.

— А ты?

— Я на той неделе побуду здесь же. В правлении, у Зинаиды. Если надо — позвонишь.

Это был его способ. Не спрашивать. Не уходить. Сидеть в радиусе телефона.

После Артура зашёл Кузьмич. С обходом полей — у нас в пятницу всегда был совместный обход, по графику. По пятому полю — озимые тронулись неделей раньше срока, нужно было решать с подкормкой. Я слушал Кузьмича вполуха. Кузьмич это видел; ни разу не одёрнул. Под конец только сказал:

— Палваслич. Ты на меня не оглядывайся. Я с полем сам справлюсь. Ты гляди в небо. Тебе сейчас в небо нужно.

— А тебе?

— А я в небо нагляделся за пятьдесят восемь лет. Мне сейчас под ноги.

Ушёл, не оборачиваясь.

К пяти зашла Зинаида Фёдоровна — с тремя экземплярами очередного письма Дымову; копию положила на мой стол, оригиналы — в свой портфель. Чай не предлагала — увидела по лбу.

К семи в правлении стало пусто.

К йодиду я в этот день не ходил. С понедельника я не открывал верхнюю полку изолятора Семёныча: два замка, ключ у меня в верхнем ящике стола. Это было моё правило по любой готовой закладке за последние шесть лет: после того, как всё расставлено, не трогать. Семёныч и так знал, как лежит препарат на верхней полке. Зинаида Фёдоровна знала, что её журналы разнесены и сходятся в графе «весенняя профилактика по щитовидной железе». Корытин в Москве знал, что у меня к нему по этой линии больше ничего не будет. Артур знал, что я знаю.

Я сидел при настольной лампе. На столе — карта района, та, что обычно висела на стене; я снял её с гвоздя и расстелил. На карте я видел не «Рассвет» — видел ветер. Видел, как пойдёт из-под Киева на северо-восток, под углом, через Брянщину, краем на нас. Я знал розу ветров на двадцать шестое и двадцать седьмое — её весной восемьдесят шестого я выучил наизусть, ещё в той, другой своей жизни. И знал, что нам повезёт. По меркам тех, кто будет потом считать. По другим меркам — не повезёт никому.

В одиннадцать пришёл Семёныч.

Я не звал — пришёл сам. С запада, через ферму, в распахнутом ватнике. Под левую руку засунут был старый отцовский кисет — тёмная кожа, потёртая на углах; кисет в карман не лез, и Семёныч носил его так, как иные носят паспорт.

— Не сплю, Павел Васильевич.

— Я тоже.

— Можно — сяду.

— Садитесь, Семёныч.

Сел напротив. Положил кисет на стол — кожа коснулась карты ровно над Курском, маленьким бурым кружком. Положил прямой нитью ко мне. Это значило «значит, да». Это был его жест, и я его знал.

— Я по двум коровам сегодня шёл вечером. В коровнике, у третьей секции, у Майки. У Майки двенадцатый отёл, она нервная, я давно к ней присматриваюсь. Сегодня встала к стене — мордой в стену. Так делают, когда чужого слышат за стеной. А за стеной ничего нет, Павел Васильевич. Я обошёл, проверил. Ничего.

— Знаю.

— Я не про корову.

— Знаю, Семёныч.

У него за окном где-то далеко вскрикнула одна сова: короткий, неприятный звук, как нож по стеклу.

— Что-то будет, Павел Васильевич. Я этого не вижу, я этим не пахну. Я этим чувствую — как перед грозой. Когда воздух плотный, и трава на лугу становится плоской, как мокрая газета.

— Семёныч.

— Слушаю.

— Вы правы.

Он не переспросил. Не спросил — что. Не спросил — когда. Сидел напротив, и кисет у него лежал на столе, и кисет молчал за него.

Я подумал: вот человек, у которого в кармане лежит вещь, которая полвека была табачной, а потом стала просто рукой. И вот он принёс эту руку ко мне, потому