Год урожая 5 - Константин Градов

— Тогда сломали — потому что сверху торопили. А Вы не торопитесь.

— Я не тороплюсь, — отозвался я. — У меня запас в дорогу.

Ивлев это выражение не знал, но не переспросил. У человека, который тридцать лет ставил подписи на хозяйственных бумагах, развит слух на формулы, под которыми что-то стоит. Он понял, что под этой стоит. Не стал залезать дальше.

После Ивлева в правлении было пусто. Зинаида Фёдоровна закрыла свою комнату, Нина уехала в район за квартальной отчётностью, Артур до вечера сидел у себя дома над цифрами по магазинам сети. Я подошёл к шкафу, достал блокнот за томом в зелёном коленкоре, открыл на странице под жёлтой закладкой. Пять строчек по-прежнему стояли карандашом. Я провёл по ним ногтем — ровно так, как иногда трогаешь край листа, чтобы убедиться, что лист настоящий, — и закрыл.

В красном уголке к семи вечера собрался почти весь актив. Двадцать пятое февраля. Открытие съезда. Кузьмич сидел в первом ряду на стуле, который ему Антонина принесла из учительской, — у него к зиме разошёлся пояс, и сидеть на лавке он избегал. Артур стоял у двери, прислонясь к косяку, в руке — маленький блокнот. Нина в первом ряду, чуть сбоку, у конспектной тетради. Бэла принесла два термоса с горячим чаем и поставила на длинный стол у задней стены.

Горбачёв на трибуне говорил долго. Голос ровный, паузы выверенные; на этом съезде он говорил уверенней, чем в апреле восемьдесят пятого, когда я слушал его на «Рубине» здесь же. Я слушал в полслуха. На трибуне за его спиной сидели лица, которые я знал из прежней жизни — большинство, но не все. Одно лицо в правом ряду, во втором ряду от прохода, через четыре года в этом ряду не сидело бы; кто-то другой сидел бы на этом стуле, и зал был бы другим. Я не называл себе ни имени, ни даты. Просто отметил, что узнавание идёт не по фамилии, а по силуэту человека за столом, и силуэт этот — временный.

Кузьмич у косяка стула негромко покрутил кепкой в руках.

— Палваслич, — отозвался он, не поворачиваясь. — Опять много обещают.

— Михаил Степанович, — отозвалась Антонина с третьего ряда, — обещают всегда много. Считают потом.

Артур у двери коротко усмехнулся.

— А Дорохов всегда обещает мало, — сказал он негромко. — И делает много.

Кто-то в третьем ряду фыркнул. Нина перевернула страницу в тетради и сделала вид, что не слышала. Я тоже сделал вид. На трибуне Горбачёв перешёл к разделу о научно-техническом прогрессе. Я опустил глаза в свой блокнот, где у меня была намечена планёрка в обкоме на четверг. Ивлев — подписан. Сеть — пятая в порядке. Стрельников — далеко. Семихин — впереди.

К дому я подошёл около десяти. У ворот пахло специями, какого никогда в нашем дворе не было — острое, горячее, с какой-то восточной тёмной нотой. На кухне за столом сидели Валентина и Бэла; на плите томилась большая кастрюля. Артур стоял в дверях с тем же блокнотом подмышкой.

— Это что? — отозвался я с порога.

— Долма, — сказала Бэла, и в её голосе впервые за все наши вечера прозвучала та лёгкая армянская длинная гласная, которой она в Москве стеснялась. — Я в первый раз делаю — здесь.

Валентина подняла на меня глаза. У неё в углу губы стояла та особая улыбка, которая значит: «Молчи и ешь.» Я молча сел.

Долму ели вчетвером. Кате Валентина оставила тарелку под полотенцем — Катя сидела в своей комнате над тетрадью, литкружок к марту готовил вечер. Маша Фролова — на пятом месяце — была дома, и Лёха к ней; Зоя — у себя, с Колькой; Мишка — в Курске, в общежитии. На столе у нас было четверо. Бэла рассказывала, что виноградные листья ей привезли из Москвы зимним рейсом, в трёхлитровой банке с рассолом; что мясо она брала в правлении, ферменное, и просила Антонину дать ей поясничную часть. Антонина не дала; дала из лопатки.

— И правильно сделала, — отозвалась Бэла. — Из лопатки нежнее. Я её сама прокручивала через мясорубку — два раза. У моей мамы был такой рецепт: дважды через мелкую решётку, рис — отдельно, до полуготовности, лук — мелко, очень мелко. Виноградный лист я бланширую — две минуты в кипятке, и в холодную воду. Тогда он гнётся.

Артур слушал, поднимая бровь на каждом третьем слове, как человек, который знает рецепт лучше говорящего, но не лезет. Бэла смотрела на него поверх кастрюли — между ними был свой разговор, в котором её рецепт и его молчание стояли рядом и не спорили.

— Дорохов, — сказал Артур после второго круга. — Я тебе так скажу. Бэла этой долмой переехала в «Рассвет» больше, чем грузовиком с мебелью весной восемьдесят четвёртого.

— Это правда, — согласилась Валентина. — Бэлочка, Вы остаётесь. Запротоколировано.

— Заносится, — отозвалась Катя из коридора, в дверном проёме, в халате, с тетрадкой подмышкой. — В семейный. Папа, ты обещал расписаться под Бэлиной тарелкой.

— Сейчас распишусь, — отозвался я, и Бэла, рассмеявшись, отрезала Кате полную миску из своей кастрюли и поставила перед ней на угол стола.

Долма стояла в центре стола в большой керамической миске, парила. За окном начался редкий снег — последний февральский, медленный, без ветра. Бэла смотрела на свою миску с выражением, которого я у неё за все полтора года совместного житья ни разу не видел: тихое, спокойное узнавание места, где её еда — на месте.

В четверг я выехал в Курск раньше обычного. Лёша вёл УАЗик аккуратно — после оттепели на федеральной дороге кое-где осталась наледь. В обкоме на третьем этаже у меня было привычное место в коридоре — у окна, между дверью приёмной и стендом «Передовики». Сегодня у стенда стояло двое — председатель из Дмитриевского, имя которого я в этот раз не вспомнил, и Корчагин из «Красной Зари», тот самый, что в восемьдесят втором подписался под коллективным письмом против моего магазина в районе Медведева. Он мне коротко обозначил поклон — углом подбородка — и отвернулся. Аппарат помнит долго.

В приёмной секретарь — новая, не Раиса Тимофеевна, которая ушла на пенсию в декабре, — сверила фамилию по списку и пропустила в малый зал. Малый зал был тот же,