Год урожая 5 - Константин Градов

— Павел Васильевич. Закрываешь?

— Закрываю.

Он отступил. Я повернул ключ в нижнем замке, потом в верхнем; у изолятора стояло два, с осени восьмидесятого, когда поставили хорошие медикаменты в первый раз. Семёныч проверил, потянул ручку.

— Заперто.

Я взял ключ, прошёл в правление, поднялся к себе в кабинет. Зимы оставалось три недели по погоде. До апреля — четыре. Я открыл верхний ящик стола, положил ключ к документам, которыми я не пользовался часто, но которые с поверхности убирать тоже не следовало.

Ящик закрыл. На столе пусто, ровно, как и должно быть в кабинете председателя колхоза в мартовский вечер восемьдесят шестого года.

За окном падал ровный, тихий снег.

До того дня оставалось семь недель, и всё, что можно было сделать заранее, впервые за семь лет оказалось меньше того, что всё равно придёт.

Глава 17

Февраль восемьдесят шестого. Морозы держались с конца января — минус двадцать днём, минус двадцать пять к утру, без оттепелей и без ветра. Снег на полях лёг плотно, без проталин и без чёрных пятен на южных склонах. Я смотрел из окна правления на школьный двор, где Катя с двумя девчонками сметала с крыльца утренний нанос, и думал об одной простой вещи: для озимой пшеницы такой февраль — подарок, какого редко дают. Для меня — отсчёт. Семь недель до апреля.

В понедельник по селу разошёлся слух, что Стрельников улетел в Москву. Дымов мне накануне сказал по телефону коротко: «Павел Васильевич, у нас в обкоме до съезда — пауза. Первый — на делегации. По нынешним документам ведёт планёрки заместитель». Заместителя я в обкоме за пять лет не видел в работе ни разу. Имя слышал — Семихин Алексей Иванович. Должность — отдел сельского хозяйства, по-новому, после декабрьской перетряски аппарата. По старой иерархии этот отдел вёл сам Стрельников, а заведующий ходил при нём референтом; перетряска сделала из заведующего самостоятельную фигуру с правом подписи в нижнем уровне. Аппаратное движение редко рассказывает о себе само; оно появляется на планёрке.

Йодид лежал у Семёныча на верхней полке изолятора, разнесённый двумя журналами Зинаиды Фёдоровны. Два замка на двери, ключ от верхнего — в верхнем ящике моего стола, между двумя коробками от чернил. Когда я открывал ящик, чтобы взять карандаш, замок попадал в поле зрения. Не настойчиво — как угол рамы Горбачёва на стене кабинета, который я за десять месяцев ни разу не выпрямил. Семёныч в феврале ходил по фермам как обычно, с потёртой брезентовой сумкой через плечо, проверял удои и стельных, и человек со стороны, наблюдая его в коридоре правления, никогда не отметил бы за ним новой собранности. У Семёныча эта собранность была изнутри.

По селу шла обыкновенная зимняя жизнь. Колька дома, рука в гипсе дозаживает, выйдет к концу марта; Зоя в этот февраль впервые за полгода поправилась в лице. Маша Фролова на пятом месяце, ходит с круглым уже животом; Лёха зимой стал чаще возвращаться к семи. Андрей Кузьмичёв сдал зимнюю сессию заочно на четыре по агрохимии и пять по политэкономии; Мишка прислал из Курска короткое письмо — «у нас на кафедре поставили вторую 'БК-нолевую-десятку", смотрю как могу, спасибо, отец», без подписи, по-мишкиному. Катя в школе готовила к восьмому марта вечер; в секретере у Валентины лежали «Подсолнухи» — её первое стихотворение, опубликованное в районной «Заре». Жизнь шла. И в этой жизни у меня — без свидетелей — было ещё одно дело, для которого я держал ключ от изолятора в верхнем ящике стола.

Зимняя сводка по сети была у меня готова к шестому февраля. Четыре колхоза — мой, Тополева, Медведева и Малинина — закрыли год по молоку и зерну в плюсе. Пятый, Ивлевский «Передовой Октябрь», стоял на пороге сети с осени, после того как Ивлев на уборке восемьдесят пятого посмотрел чужую цифру и помолчал минуту. Он позвонил в четверг.

— Павел Васильевич. Я готов. Приеду в среду, подпишем.

— Жду, Иван Фёдорович. В правлении.

Иван Фёдорович Ивлев был осторожный председатель — пятьдесят два года, шестнадцать лет председателем, никогда не лез вперёд без бумаги под рукой. Договор о сотрудничестве у меня лежал в папке Зинаиды Фёдоровны, выверенный до запятой: совместная переработка молока на нашей линии, общая логистика, единая отпускная цена в магазинах сети. Никаких юридических подвохов; вся серая зона — в гл. формулировке «совместное хозяйственное использование производственных мощностей». До Закона об индивидуальной трудовой деятельности оставалось девять месяцев; до Закона о кооперации — ещё полтора года. Мы шли по краю, не заступая.

Ивлев приехал в полдень. Снял в коридоре правления свою овчинную шапку, поставил портфель на пол у вешалки. У него было крестьянское лицо — широкое, тяжёлое, с глубокими морщинами от глаз к вискам. Зинаида Фёдоровна вышла навстречу с папкой.

— Иван Фёдорович. Доброго дня. Документы — у меня.

— Зинаида Фёдоровна, здравствуйте. Я с собой свои привёз. Сверим.

Сверяли сорок минут. Зинаида Фёдоровна читала вслух пункт, Ивлев читал свой, кивал или останавливался. На третьем пункте остановился: «Распределение выручки от совместной переработки. По доле сырья на входе или по доле в стандартизированном продукте?»

— По доле в продукте, — отозвался я. — Сырьё — это вход, продукт — это выход. Платят за выход.

Ивлев посмотрел на меня внимательно. Дважды.

— А если у меня молоко жирнее?

— Тогда выход у Вас будет больше на ту же массу. И доля — больше. Это считается, Иван Фёдорович. У Зинаиды Фёдоровны — пересчёт за восемьдесят пятый, по всем четырём колхозам. Хотите, покажет.

Зинаида Фёдоровна, не отрываясь от строки, кивнула. Ивлев попросил.

Когда смотрели сводку, Ивлев впервые за встречу улыбнулся. Не широко — углом рта. Я знал эту улыбку: председатель, который двадцать лет считал в свою пользу, увидел, что в нашей схеме считается честнее, чем у него на собственной ферме. Он подписал три экземпляра договора, поставил печать — старую, ещё с гербом РСФСР тех времён, когда печати делали тяжёлыми. Я подписал свои. Зинаида Фёдоровна забрала папку и ушла в свою комнату, как всегда, не задержавшись для чая.

Ивлев допивал второй стакан, когда сказал:

— Павел Васильевич. У меня в правлении старики помнят, как в шестидесятых это всё уже пробовали. И сломали.

— Помню и я, Иван Фёдорович.

— Вы тогда были — где?

— В Курском сельхозинституте. Студент.

Он коротко подтвердил это движением руки — широкое,