Год урожая 5 - Константин Градов

него означало конец деловой фазы и начало личной, — у Вас за восемь лет ни одной пустой просьбы не было. Каждый раз потом выяснялось, что без этого нельзя.

— Спасибо.

— Канал. Через ветеринарное управление. По линии профилактики йодной недостаточности в коровьем стаде; у вас же гречишные поля, кобальт, йод, всё это понятно. На корову по таблетке, на сто голов сто. Партию хоть в пуд оформим. Сколько брать?

— Пятнадцать тысяч таблеток. Не больше. Тонна заметнее, а нам нужно ровно столько, чтобы хватило и чтобы не светилось.

— Пятнадцать. — Он усмехнулся в трубку. — Дорохов, Вы всегда умели взять ровно столько, чтобы не светилось.

— Учусь у старших.

— Польщён. — Он подождал. — Оформляйте через Зинаиду Фёдоровну. Я по своей линии отдам команду. К Вам это придёт в третью декаду января. Поездом, не самолётом — самолётом дороже и заметнее.

— Согласен.

— И ещё, Павел Васильевич, — Корытин помедлил, — если когда-нибудь окажется возможным, расскажете, чем закончилось.

— Расскажу.

— Когда?

— Когда уже будет неважно.

Он не переспросил. Положил трубку первым — это у него тоже было способом сказать «понял».

Я сидел минуту, не двигаясь. За окном по двору правления шла Антонина, несла что-то завёрнутое в холщовый мешок; на повороте к ферме обернулась, словно почувствовала взгляд, и махнула рукой. Я кивнул из окна.

Канал был.

Зуевский счёт я держал в уме отдельной строкой. Полковник за Кольку цены не назвал; «когда мать обнимет, тогда поговорим, что я с тебя возьму», сказал он той осенью по обкомовскому селектору, и я знал, что это не фигура речи. Через военно-снабженческую линию йодид я тоже мог поднять, и поднять чище, чем через гражданский канал. Но открытие военной линии под весеннюю профилактику щитовидки означало, что я закрою Зуевский счёт сейчас, в декабре, на то, что в декабре кажется одной просьбой среди прочих. А я в декабре знал: впереди ещё две вещи, под которые мне Зуев понадобится сильнее, чем под йодид. Через сорок дней после того дня, который у меня в блокноте обведён, мне могла понадобиться машина из Курска в Москву по медицинской бумаге. Через четыре месяца после того дня могла понадобиться эвакуация, которой никто открыто не объявит. Зуев — это было два таких слота, не один. Йодид я взял через Корытина, чтобы Зуева сохранить.

Артур пришёл вечером того же дня, в седьмом часу, без звонка. Я обрадовался: на этот разговор я бы себя сам не позвал, а так получалось, что разговор пришёл за мной.

Он стряхнул снег в сенях правления, повесил шапку на гвоздь, прошёл к столу. Сел в кресло напротив меня. В шерстяном свитере поверх рубашки. Бэла последние полгода тянула его на «по-деревенски прилично», и получалось.

— Дорохов, — сказал он, — у нас разговор.

— Слушаю.

— По молоку всё. По магазину всё. По уборке закрыто. Я сегодня вечер сижу у тебя для другого.

Он положил руки на стол ладонями вниз. Это у него был жест человека, который собрался говорить точно.

— Ты вчера ходил к Семёнычу. Час с лишним. Я знаю: Бэла видела, как ты возвращался. Ты с Семёнычем не сидел час с лета, когда был самогон. Сегодня ты звонил в Москву из закрытого кабинета. Это я тоже знаю: Зинаида Фёдоровна обмолвилась, не со зла, по делу. Ты что-то заказал.

— Заказал.

— Что?

Я выдохнул. Сидел, смотрел в стол. Поднял глаза.

— Артур, я не могу сказать.

Он не дрогнул. Подождал.

— Уточни. Не можешь сейчас или не можешь никогда?

— Сейчас. И весной ещё нет. Может быть, к лету.

— Это связано с «Рассветом»?

— Связано со всеми.

— С детьми тоже?

— С детьми в первую очередь.

Он отвёл глаза к окну. За окном падал ровный декабрьский снег, тот самый, не показушный.

— Дорохов, — он не отрывал взгляд от снега, — я тебе доверюсь. Один раз. Без расшифровки.

— Спасибо.

— Подожди благодарить. Я тебе доверюсь, но если ты ошибаешься, ты дурак. А если прав, ты колдун. Третьего нет. Я не из тех, кто верит в колдунов. И в дураков, которые делают такие вещи, не веря, я тоже не верю.

— Знаю.

— Что я должен делать?

— Привезти из Москвы ещё одну партию. Небольшую. Я Корытина запросил на пятнадцать тысяч таблеток; мне нужно ещё пять. Через другой канал. Чтобы первая партия и вторая не пересекались по бумагам.

— Что именно?

— Йодид калия. Таблетки. По сто двадцать пять миллиграммов.

— Сколько?

— Пять тысяч штук. Около кило весом, ящик помещается в твой багажник.

Он повернулся от окна. Лицо у него было ровное.

— Под какую бумагу?

— «Опыт по профилактике йодной недостаточности в коровьем стаде на гречишных полях». Тема короткая, кабинетная. Зинаида сделает.

— Сделаю. Через знакомых. Через две недели.

— Артур, спасибо.

— Я тебе доверился девять лет назад, в семьдесят шестом, — он усмехнулся уголком рта, — когда ты мне сказал, что у меня есть три года до того, как Москва станет мне не родная. Тогда я не понял, но запомнил. Через три года понял. С тех пор записываю, когда ты что-то говоришь без объяснений.

— Записываешь?

— В уме. У меня тетрадь длиной в девять лет.

Он встал, пошёл к двери. У двери остановился.

— Дорохов. Одно условие.

— Слушаю.

— Если ты ошибаешься, это будет дорого. И я не про деньги. Я тебе помогу, но в следующий раз я хочу знать. Не сейчас. В следующий раз.

— Договорились.

— Бэле я не скажу. Она спросит. У неё нюх, как у кошки. Я ей скажу, что Дорохов закупает ветпрепарат к весне.

— Точно.

Он надел шапку, не оборачиваясь, вышел в сени. Я слышал, как он отряхнулся ещё раз, привычным жестом снаружи, потом скрипнул снегом по двору.

Я остался один в кабинете. Подошёл к окну. Артур шёл по двору ровно, не оглядываясь, так ходят люди, которые приняли решение и не оставили себе пути сомневаться.

Январь начался коротким сухим теплом: за окнами таяло, потом схватывалось обратно. К пятнадцатому пришёл корытинский груз: один деревянный ящик, прибитый аккуратно, с маркировкой Курской базы «Зооветснаба» и накладной «йодистый калий, таблетки, упаковка для парнокопытного скота, проф. йоддефицита, 15 000 шт. по 0,125 г». Ящик разгрузили днём, в обычные рабочие часы,