Год урожая 5 - Константин Градов

простое. Подсолнухи в августе — у неё они «стояли по полю, будто чьи-то лица, повёрнутые в одну сторону». Дальше — про осень, про то, что они «склоняются не от тяжести, а от того, что вспомнили солнце». Без «маму», без «дома», без «школу». Взрослое.

— На филологический, — сказала Валентина. — В восемьдесят восьмом.

— Если выберет.

— Она уже выбрала. Она просто пока не знает, чем за это платят.

Я смотрел в подзаголовок. Девочка пишет стихи о подсолнухах в районной газете в год, когда страна начнёт говорить о другом. Через четыре-пять лет рубрика «Литературный кружок» в «Заре» будет смотреться как реликвия — если рубрика вообще доживёт до девяностого. Сейчас она ещё была. Сейчас ещё печатали стихи о подсолнухах в районке, без иронии, с фотографиями школьников на третьей полосе.

— Где она? — спросил я.

— У Маркиных. Зашла к Лене за ленинградскими открытками, обещала вернуться к ужину.

— Зайду к Маркиным.

— Зайди. Только — не торжественно, Паш.

— Не буду.

Я вышел из школы. Маркины жили через две улицы, на полпути к ферме. Я пошёл пешком. Сентябрьский воздух к семи делается прозрачным, в нём слышно всё — даже как у деда Григорьича лает соседский Пират на чужого. У Маркиных горел свет в кухне.

Катя сидела за столом с Леной, в руках — пачка цветных открыток с видами Невы. Я остановился в сенях, постучал в косяк.

— Папа, — заговорила Катя ровным голосом. — Уже знаешь?

— Уже знаю.

— И что скажешь?

Я подошёл, не садясь, наклонился и поцеловал её в макушку. Волосы у неё пахли школой и немного — Валентининой ванилью, которую она клала в шампунь по средам.

— Скажу — спасибо. За подсолнухи. Они у нас в этом году действительно стояли так.

Она хотела что-то ответить — и не ответила. Лена улыбнулась в свои открытки.

— А когда домой? — спросил я тише.

— Через полчаса. Я Лене обещала с открытками разобрать — мама из Ленинграда привезла, перепутала годы.

— Жду к ужину.

— Папа.

— Да.

— Ты только маме не говори, что ты сюда приходил. Пусть думает, что я сама.

— Согласен.

На обратном пути, у поворота к ферме, меня перехватила Антонина. Она шла со смены, в платке, в кирзовых сапогах поверх юбки.

— Павел Васильевич. Зашли бы на минуту в цех. Маша приходила сегодня.

— Маша? К тебе?

— За молоком. Не за магазинным — за свежим. Ребёнку второму, говорит, надо.

— Ребёнку второму?

— А я её и спросила, — продолжила Антонина. — В лоб. «Второго ждёшь?» Она покраснела, как маков цвет. И головой кивнула. На втором месяце.

Антонина говорила это, глядя куда-то в сторону фермы, как говорят о прибавке надоев или о новом ягнёнке. У неё это шло в один реестр: надои, ягнята, дети. В её хозяйстве это было правильно.

— Лёхе сказала?

— Лёха со вчера ходит, как будто два центнера на спине. Знает.

— Хорошо, Антонина.

— Ну а Зоя… — Она запнулась на секунду. — Ну а Зоя сегодня дойку закончила и спросила меня: «Не было?» Третью неделю спрашивает. Я ей — «не было». А что я ей ещё скажу.

Я ничего не ответил. Зоя ждала письма от Кольки с двенадцатого августа. Последнее было короткое, в полстраницы, с обратным адресом полевой почты. В деревне это знали все, и все обходили её аккуратно — не из жалости, а из суеверия: говорить о её ожидании вслух считалось плохой приметой.

— Я зайду к ней утром, — пообещал я.

— Зайдите.

Антонина пошла домой. Я постоял на повороте. Поле за фермой уже не пахло уборкой, оно пахло свежей пашней — Андрей отдал распоряжение пахать южные клинья сразу, не дожидаясь дождя. Кепка Кузьмича у него на голове, насколько я мог видеть с расстояния, сидела пока ещё чуть набекрень.

Дома Валентина ждала. Ужин у неё стоял в духовке — картошка, тушёная с грудинкой и луком. Хлеб был Бэлин, средовый, с тонким ореховым тоном. Я сел, она положила.

— Заходил? — поинтересовалась она.

— Заходил. Поцеловал.

— Сказал — спасибо?

— Сказал.

— Хорошо.

Катя пришла через двадцать минут. Сняла пальто, повесила, прошла на кухню. Положила на стол свёрток — открытки от тёти Лены, целая пачка, перетянутая аптечной резинкой.

— Я разобрала, — отчиталась она матери. — По годам и по местам. А Маркиной Лене я отдала только два повтора.

— Грамотно, — похвалила Валентина. — Ужинай.

Катя села. Положила себе картошки, посыпала зеленью с подоконника. Минуту ела молча. Потом подняла глаза.

— Мама. Папа. Спасибо.

— Это редакция «Зари», — сухо отметила Валентина. — Не мы.

— И вы тоже.

Она опустила глаза в тарелку. Ужинали мы дальше тихо. Я рассказал про Сомову, про лекцию, про Андрея у доски, про сорокалетних бригадиров, которые ему кивнули. Валентина слушала с тем учительским вниманием, с которым на педсовете слушают коллегу. Катя слушала по-другому — у неё на лице было выражение человека, который мысленно записывает фразы.

— Сомова у нас была когда, — спросила Валентина. — В восемьдесят первом?

— Летом восемьдесят первого. На семинаре по экономике. Тогда она поверила в наш учебник. С тех пор — наш человек.

Она глянула на меня поверх очков. Этот взгляд у неё был один и тот же с декабря восемьдесят третьего: «Ты опять — знаешь?» — без слов, без нажима, с готовностью не услышать ответа. Я тоже глянул поверх своей пустой тарелки. Мы дошли до десерта без разговора.

После чая она сложила газету «Заря» вдвое — по подсолнухам — и положила в ящик секретера. Туда, где у неё лежали школьные грамоты Мишки и Катина первая дневниковая тетрадь.

— Паш.

— Да.

— На филологический — это не я решила. Это она.

— Я понял, Валь.

— И — она пойдёт.

— Хорошо.

Я вышел во двор покурить. Курить я бросил в восемьдесят первом, но вечером на крыльце иногда стоял, как будто курил. У соседей горел свет на кухне, за забором лаяла собака, у Фроловых в окне тенью прошла Маша — с Леной на руках. Я постоял минут десять и зашёл.

Спать в эту ночь я лёг рано. Перед сном всё смешалось: Андрей у доски, Катина газетная строка, Машино второе, Зоино «не