Год урожая 5 - Константин Градов

— Какая?

— Та, в которой я бы Вам не советовал быть одному.

Дымов сказал это без ударения, как будто сообщил погоду на завтра, и я понял: год прошёл, год от первого Дымовского визита в августе восемьдесят четвёртого, и Дымов больше не «инспектор экономического отдела». Он мне теперь говорит, что «бы посоветовал», а это другая весовая категория, даже в его кабинетных мерах.

— Спасибо, Алексей Петрович.

— Не за что, Павел Васильевич. Я Вас берегу. На своих условиях. И ещё одно: Стрельников Вам сегодня позвонит. Я выехал отсюда раньше, чем он закончил планёрку. Думаю, к шести он наберёт.

Дымов встал, надел шляпу, в дверях обернулся.

— И, Павел Васильевич. Когда будете отвечать Стрельникову, помните: цифры пусть берёт. Имена лучше без Ваших.

— Помню.

В шесть часов одиннадцать минут, по моим часам, зазвонил телефон.

— Дорохов.

— Валерий Иваныч.

— У Вас тридцать два и две на одиннадцатое. Это лидерство. Я отчитываюсь о Вас в Москве по второй декаде. Вопросов нет?

— Нет, Валерий Иваныч.

— Хорошо. На этом до Курска. Когда позову, приедете. Без водителя.

В трубке пауза. Не его пауза; чужая. Стрельников за полтора года научился делать паузы, в которых слышно, что́ он не говорит. В прошлом августе он этого не умел.

— Дорохов. Москва нынче другая. Имена там новые. Я Вам это говорил в марте. Я Вам это говорю в августе. Я Вам это скажу в октябре.

Снова пауза.

— Не один раз скажу. Вы не торопитесь.

— Я не тороплюсь.

— Вот и не торопитесь.

Он положил трубку. Я отметил себе: за полтора года Стрельников сменил тон с «Дорохов, помните: Вас прикрыли» на «Вы не торопитесь». Это была другая модальность. Не угроза, не союз, а наставление, окрашенное чем-то, что мне было слышно впервые. Беспокойством. Стрельников беспокоится. Не за меня. О себе, через меня.

Домой я пришёл к девяти. Валентина накрывала на кухне; на столе — творог Антонинин, хлеб Бэлы, чай. Катя у себя в комнате читала, дверь была неплотно прикрыта; я слышал, как она перелистывает страницу — медленно, по-Катиному, будто проверяет, что не пропустила.

— Тридцать два и две на одиннадцатое, — сказал я, садясь. — В Курск зовёт.

— Когда?

— Не сказал. После уборки.

Валентина поставила чашку, посмотрела на меня, налила. Цифру она запила чаем сразу, без пауз. С именами — не запивала, я это знал по семидесяти девятому, по восемьдесят первому, по марту восемьдесят пятого. Имён я ей сегодня не привёз: Дымов в обкоме их не называл, Стрельников — тем более. Поэтому ужин шёл ровно.

— Кузьмич?

— Рядом с Андреем. Завтра поле семь. К четвёртому — четырнадцатое.

— А Андрей?

— Андрей закроет.

Валентина кивнула. Слово «закроет» она знала теперь — Митричев словарь незаметно протёк через ферму к ней в школу, как протекает запах сена через любую дверь, если ферма ближе ста метров. Это была её формулировка, не моя; я это запомнил летом восемьдесят второго.

— Кузьмич сегодня — в кабине? — спросила она.

— В кабине. С утра.

— Ему сколько?

— Пятьдесят семь.

— Молодой ещё.

Она это сказала почти теми же словами, что и в августе восемьдесят четвёртого, в этой же кухне, после этого же чая. Но добавила другое:

— Только в комбайне после двенадцати часов на жаре пятьдесят семь — это уже не молодой. И комбайн уже не его.

Она знала. Я ей не говорил, но она знала. У Валентины это давно работало без слов: ферма ближе ста метров, школа ближе двухсот, ток ближе трёхсот; новости приходили к ней раньше, чем я приносил их домой.

— Кузьмич сам решил, — сказал я.

— Он сам решал и в восьмидесятом, когда выходил с операции. А ты ему сам тогда дал отпуск. Вот так и сейчас.

Я не ответил. Валентина не любила, когда отвечают на то, что она сказала «вот так»; в её учительской шкале «вот так» означало точку, после которой ученик может пойти и подумать.

Ивлев приехал двадцать восьмого августа, под вечер. На синем «Москвиче» (не комби, обычный четыреста двенадцатый, неновый), с щербатым крылом справа. Ржавчина на крыле уже подошла под краску изнутри. Он вышел не сразу: посидел за рулём, посмотрел на правление, на крыльцо, на фронтон школы. Я наблюдал из окна. Известный жанр: председатель колхоза приехал, сейчас будет полтора часа смотреть, не показывая, что смотрит, а потом скажет «согласен».

Ивлев был на одиннадцать лет старше меня и на голову ниже. В прошлом году я его видел на областном совещании: тогда он сидел в третьем ряду, не поднимал головы и записывал. Я не понял, кто он. Дымов мне потом сказал: '«Передовой Октябрь", Ивлев, осторожный, медленный, своё хозяйство держит уже шестнадцать лет.»

— Иван Фёдорович.

— Павел Васильевич. Здравствуйте. — Он пожал руку коротко, без давления. — Я не на час. На полтора. Может, на два.

— Сколько надо.

Я повёл его сначала на ток. Митрич в восьмой раз за день мерил пробу. Ивлев это увидел и не задал ни одного вопроса. Через пять минут он сам взял у Митрича дощечку, прочитал столбик, измерил влажность, окинул взглядом термометр на фасаде сушилки.

— Вы сушите минимально.

— Мы сушим минимально.

— А расход на сушку у Вас сколько по тонне?

— Полтора рубля.

— У меня три двадцать.

Ивлев это произнёс ровно, без жалобы. Я отметил: пришёл с цифрами в голове. Это значило, что разговор пойдёт быстрее, чем я ожидал.

С тока я повёл его на ферму. Антонина встретила в проходе коровника, белый халат, платок, без вступлений:

— Иван Фёдорович, Вам творога, варенца, хлеба от Бэлы. На обратную дорогу. Сетка в правлении.

Ивлев не ответил, кивнул. Антонина пошла дальше; отвлекать она не любила.

В правлении я положил перед Ивлевым папку с цифрами по сети, по четырём колхозам, и формой типового договора, который Зинаида Фёдоровна за зиму довела до того состояния, когда его уже можно было показывать. Ивлев читал двадцать минут, не задавая вопросов. На двадцать первой минуте отложил папку, положил руки на стол ладонями вниз, как Дымов утром (мне это совпадение не показалось значимым; так кладут руки многие, кто хочет сесть в разговор крепко).

— С октября я с вами. Не как