Год урожая 5 - Константин Градов

— На каких условиях?

— На Ваших, Павел Васильевич. Я слежу за Вами шесть лет. Я слежу за Тополевым три. У меня шестнадцать лет «Передового Октября». Я знаю, как растёт хозяйство, и я знаю, как его убивает обком. — Он впервые позволил себе паузу. — Я не выдержу одного: обком напрямую. С Вами выдержу. Сеть — это не то же самое, что один в районе.

Ивлев мне рассказал в одной фразе всё, что в обычном кадровом разговоре растягивается на два месяца переговоров. Он боится. Боится, что не переживёт ещё одного совещания в Курске. И этот его страх был мне дорог как капитал; он значил, что Ивлев мне будет говорить правду и через год, и через пять.

— Договор типовой. Подпишем после уборки. На Ваше «согласен» обещаю: никакого присоединения; никакого «Рассвет-Объединённый». Сеть. Хозяйства самостоятельные. Общая закупка. Общий ветеринар. Общий замер. Общий совет, раз в квартал.

— Это всё?

— Это всё.

— Тогда до октября.

Он встал, подошёл к окну. Скользнул глазами по своему «Москвичу» с щербатым крылом, по фронтону школы, по дальнему полю за дорогой.

— Павел Васильевич. Я когда подписываю, подписываю на сторону. Не на Вас лично. Но Вы мне поверьте: на стороне я надёжнее, чем многие.

— Верю, Иван Фёдорович.

Я проводил его до машины. Антонина уже принесла сетку с творогом и варенцом. Ивлев принял её одной рукой, положил на пассажирское сиденье, коротко поблагодарил Антонину, сел за руль и уехал. «Москвич», синий, неновый, с щербатым крылом, переехал колхозную канаву и ушёл в сторону области.

Я постоял на крыльце. Пятый колхоз есть. Не подписан, но есть. С Ивлевым «есть» начинается раньше, чем подпись. С Тополевым «есть» начиналось с «попьём чаю»; с Ивлевым с «я слежу шесть лет». У каждого свой порог.

Поле № 14 закрыли четвёртого сентября. Среднее по «Рассвету» к тому дню — тридцать четыре ровно. Среднее по сети из четырёх (с Ивлевым как пятым, пока предварительно) — тридцать три и одна. По области — двадцать четыре и шесть. Дымовские цифры на одиннадцатое подтвердились в десятых.

К этой дате, четвёртого сентября, у меня было что-то вроде внутреннего спортивного ожидания. Год назад в этот же примерно день Кузьмич взял свой пик: тридцать семь и две. Сегодня его сын должен был взять не пик, а пол. Не сорок, не тридцать восемь, а тридцать четыре. Крепкий старт. «Крепкий старт» — мои слова; Кузьмич сказал бы «не упал». Это было ближе к правде. Андрей в августе впервые вёл бригаду один, и для него «тридцать четыре» означало не «выиграл», а «не упал в первый сезон».

К полю я приехал к двум. Крюков уже стоял у края, со своей дощечкой и часами на тонком ремешке. Кузьмич сидел на пеньке, на том самом, у лесополосы. Сидел, сняв кепку; кепка лежала на колене внутренней стороной кверху. Так делают, когда внутри жара. Но сегодня кепка лежала иначе: внутренней стороной кверху, но ровно, без перевала. Он её не «остужал». Он её отложил.

Андрей вышел из комбайна около трёх. Лицо в пыли, серая полоса на щеке от уха до подбородка. Куртка расстёгнута, рукава закатаны. Подошёл, остановился перед отцом, не сел рядом, стоял.

— Тридцать четыре, — сказал Крюков, не подходя ближе. Очки снял, протёр платком, надел. — Тридцать четыре ровно.

Кузьмич не двигался; только переложил кепку на колене так, что внутренняя сторона повернулась вниз. Этот жест значил: «принято».

— Папа.

Андрей замолчал.

— Сядь.

Андрей сел рядом, на траву, не на пенёк. Между ними был зазор сантиметров в десять — отцовский, не дружеский. Я подошёл и стоял в трёх шагах. Это была не моя сцена. У ГГ, председателя, были на этой сцене две функции: видеть и не мешать.

— Тридцать четыре — нормально. В первый сезон — нормально. Я в первый сезон взял двадцать восемь. Шестьдесят четвёртый, тогда «Колосок». Ты лучше начал.

— Я знаю.

— Знаешь — хорошо. Дальше — учись держать. Тридцать четыре в первый — это «не упал». Тридцать четыре во второй — это «уже умею». Тридцать четыре в третий — это «надо подняться, иначе отстану от своих».

— Понял.

Кузьмич помолчал. Потом, впервые за последний год, обратил взгляд ко мне напрямую. Не в сторону, не мимо. На меня.

— Палваслич.

— Михаил Степаныч.

— Земля — его теперь. Я — рядом.

Это была формула, которую я ждал. Она пришла на восемнадцать секунд позже, чем я её ждал; за эти восемнадцать секунд Кузьмич решил для себя ещё что-то, чего я не знал и о чём он мне не сказал.

— Если что, спросит. Не спросит, не лезу. Это моё решение, не его. Так и запишите в протокол.

— Запишу.

Кузьмич встал. Кепка осталась лежать на пеньке, внутренней стороной вниз. Он шагнул к Андрею — Андрей встал, не дожидаясь, чтобы отец наклонялся, — взял свою кепку с пенька, отряхнул её ладонью и надел Андрею на голову.

Кепка села с зазором: у Андрея голова чуть уже отцовской. Андрей не поправил. Оставил как было.

— Палваслич. Ну вот. Теперь у меня — две кепки.

Он сказал это ровным голосом, без улыбки, без усмешки, и эта ровность была — самая Кузьмичёвская из его реплик за все шесть лет, что я его знал. Не пословица, не «земля покажет», не «не вопрос». Кузьмич, как всегда, сказал бытовое, а вышло больше бытового.

— Пап.

— Ну?

— Спасибо.

— Не за что.

Кузьмич повернулся, пошёл — не к деревне, а к лесополосе, в обход, как ходят вечером, когда хотят пройти один. В правой руке у него ничего не было. Кепка осталась на Андрее.

Андрей снова сел в комбайн закрывать смену; у него ещё было часа полтора до конца. Кепка на нём сидела чуть свободно, но он её не поправил. Повёл машину так, будто так и надо.

Крюков ушёл к Митричу на ток — проверять последние пробы. Антонина повернула с фермы на улицу, на ходу что-то говоря Зое Марковой. Лёша во дворе мыл «Волгу» из ведра. Артур шёл от дома Маруси через ферму, в светло-сером свитере, в руке папка. Лесополоса стояла тихо. День заходил.

В протокол правления я потом запишу: «Поле № 14 закрыто четвёртого сентября, средняя — тридцать четыре. Бригадир — Кузьмичёв А. М. Уборка-восемьдесят пять закрыта». Зинаида Фёдоровна