Год урожая 5 - Константин Градов

Про кепку в протоколе не будет ни слова.

А без неё протокол был бы неправдой.

Глава 14

УАЗ шёл по льговской трассе ровно. Андрей сидел справа с непривычно прямой спиной, в новом пиджаке, в белой рубашке. Галстук у него был тёмно-синий, в косую полоску, и завязан слишком аккуратно — Кузьмичом, утром, на крыльце. Кузьмич вязал через руку, с приговором: «Узел простой, сынок, Виндзор для секретарей, тебе и пол-Виндзора хватит». Узел получился ровно посередине, чуть притянут к воротнику. Андрей с тех пор его не трогал.

— Павел Васильевич, — заговорил он на тридцатой минуте, когда мы прошли поворот на Котляково. — А если она… ну, спросит — и я не вспомню?

— Ирина Павловна не спрашивает, чтобы поймать. Она спрашивает, чтобы услышать.

Он будто проверил эти слова в боковом стекле и отвернулся. Я смотрел на дорогу. Сентябрь сухой, поля убраны, у обочин — высокая отавная трава, рыжая по краю. На третьем десятке километров пошла полоса посадок из акации — Курская область сажала их всю шестидесятую пятилетку, и они стояли теперь по обе стороны асфальта, как ровный шов по краю пейзажа.

В голове у меня лежала простая бухгалтерия. Андрей — бригадир с конца августа. Кепка Кузьмича перешла на него при сети из четырёх колхозов и подходящем пятом — Ивлев в начале сентября позвонил, сказал коротко: «Согласен. До октября оформим». Уборка-восемьдесят пять закрылась тридцать четвёртым центнером по сети. Документы на заочное Сомова приняла через свою кафедру, по телефону, без личных встреч. Я везу преемника на установочную, а через две недели заберу обратно.

Я не любил поездки в Курск осенью. По осени Курск становится по-канцелярски чёток: листва оседает в скверах быстро, и улицы пустеют от сезонных, до студенческого половодья ноября. Сейчас был промежуток. Студенты уже расселились, заочники заехали на установочную, и в первой половине дня институт был полон людей, которые приехали ненадолго.

Андрей курил в окно у Сейма, когда я остановил машину перед мостом. После Афгана у него осталось много мелких привычек: курить коротко, не затягивая до конца, тушить окурок о подошву; спать с открытым окном; не пить больше ста граммов за раз; складывать постель плотным валиком, по правилам части, не по-домашнему. Кузьмич знал почти все. Первую — не знал никто.

— Поедем, — позвал я.

Он бросил окурок, погасил каблуком, сел.

Сельхозинститут стоял в той части города, где Курск переходит в окраинные сосны. Серое здание тридцатых годов с пристройкой шестидесятых. У входа — гранитная плита со списком выпускников, павших в Великой Отечественной. Андрей у плиты задержался секунду, не больше. Фамилии Кузьмичёвых там не было: дед Андрея вернулся в сорок пятом, прожил ещё двенадцать лет, умер от ранения, которое лежало в нём с Польши. Андрей знал это с детства, как знают цвет своих глаз.

Сомова ждала во внутреннем дворике, у бокового входа. На ней был тёмно-синий костюм, длинная юбка, светло-серый платок на плечах — ещё не пальто, но уже к нему. Она была старше, чем я её помнил по восемьдесят первому, — четыре года прибавили ей седины и один новый угол у губ, который у учителей появляется к шестидесяти.

— Павел Васильевич. — Она улыбнулась сдержанно. — Вы привезли.

— Привёз. Андрей Михайлович Кузьмичёв. С документами. Со страхом. С галстуком от Кузьмича.

— Галстук я заметила, — отозвалась она серьёзно. — Хорошо повязан. Андрей, идёмте, я Вам покажу аудиторию. Павел Васильевич, у меня к Вам — после.

Андрей пошёл за ней. По его спине было видно, как идёт человек, который четыре часа репетировал, что ответит, и понял в эту минуту, что отвечать ничего не нужно: его уже услышали.

Я остался во дворе. На скамейке у фонтана — фонтан не работал лет пять, но стоял — сидел старик в плаще и читал газету. Я подождал минут десять, потом поднялся на второй этаж за Сомовой.

Аудитория была в конце коридора, дверь приоткрыта. Я не собирался слушать — я собирался дождаться её внизу, вежливо. Но она стояла на пороге, спиной к коридору, и держала дверь рукой.

— Заходите, заходите. Шапошников — на третий ряд, у вас высокий рост. Кузьмичёв — к доске.

Андрей вышел вперёд. В первом ряду заочники переглядывались — сорокалетние агрономы, бригадиры, два председателя из глубинки, по виду уже не первого захода. Андрей среди них смотрелся младшим братом, попавшим на родительское собрание.

— Я представлю, — продолжила Сомова. — Это — Андрей Михайлович Кузьмичёв. Бригадир колхоза «Рассвет», Курская область. Восемь классов школы. Экстерном в этом году — десятый. На бригаде — с конца августа. Принимает у Михаила Степановича, который тридцать два года в той же бригаде, восемнадцать из них — бригадиром. — Она сделала паузу, отмеренную, как делают паузы те, кто учил риторике до того, как стал учить агрономии. — В нашем потоке, товарищи, есть студенты с дипломами техникумов и есть студенты с пятнадцатилетним стажем. Андрей Михайлович — первый студент-практик у нас за два года. Я попрошу к нему относиться так, как мы относимся к практикам. Учиться у него — там, где он умеет; помогать — там, где он не умеет. Это всё.

Тишина в аудитории постояла полторы секунды. Потом сорокалетний мужик в коричневом пиджаке, на третьем ряду, кивнул Андрею. И за ним сделали тот же знак ещё двое.

Андрей стоял прямо. Узел держался.

Я закрыл дверь так, чтобы её не было слышно, и спустился во двор. У фонтана старик ушёл, на скамейке остался номер газеты «Курская правда» за вторник, согнутый пополам. Я сел на тот же край и стал ждать перерыва.

Перерыв вышел через полчаса, по звонку. Андрей нашёл меня сам — через двор, наискосок, чуть быстрее, чем шёл туда. У него на щеках стояли два слабых пятна цвета предзимней зари — у Андрея краснело только так, по краям скул, никогда полностью.

— Павел Васильевич. — Он сел рядом. — Она вызвала к доске. Я думал — упаду.

— Не упал.

— Не упал. — Он перевёл дыхание. — А мужики потом подошли. Из Поныровского, и из-под Льгова, и Шапошников этот. Расспросили — про сорта, про комбайны, про норму на «Ниву». Я говорил, как у нас. Они слушали.

— Хорошо.

— Я вот думаю. — Он провёл ладонью по галстуку, проверяя, на месте ли