Год урожая 5 - Константин Градов

того, ни другого. Я знал, что в августе он снова попробует, и снова не получит, и что к Покрову обида начнёт проседать в злость. Это была обычная деревенская динамика. С ней не борются. Её учитывают.

Изолятор пристроили к новому коровнику в позапрошлом году: отдельная дверь, отдельный замок, отдельный выключатель. Семёныч к лету выгнал на летнее окно, и теперь в изоляторе пахло свежим воздухом, дезинфекцией и кошачьей едой. На стопке журналов отёла лежал кот Тимофей, рыжий, с белой мордой, серьёзный. На верхнем журнале была приоткрыта страница за середину июня; кот лежал ровно поперёк столбца «осложнения».

Семёныч обедал. На столе стояли кружка молока с фермы, ломоть чёрного хлеба и кусок белого сала. Полотенце сложено пополам. На углу стола лежал мой список, тот самый, что я отдал ему в субботу: десять фамилий, десять дворов.

— Сергей Иванович.

— Павел Васильевич, — он подвинулся, освободив угол скамьи. — Садись. Сало будешь?

— Спасибо. Я по делу.

— Я тоже, — он не торопился жевать. — Обедаю — это и есть моё дело. Корова не любит спешки. И хозяин коровы не должен есть на бегу. Иначе коровы это видят и портятся.

Я сел. Тимофей открыл один глаз, оценил меня и закрыл обратно. На дверном гвозде висел разводной ключ и плоская отвёртка, те самые, с прошлого месяца. На полке прибавились новые: газовый ключ среднего размера, малая стамеска и кусок медного лужёного припоя в свёрнутой полоске.

— Список, — сказал я. — Восемь сделано. Двое впереди.

— Девять, — Семёныч убрал хлеб на полотенце. — Я к Митричу зашёл вчера вечером, без записи. Он не в твоей десятке, но у него аппарат стоит с зимы. Я позвал. Он сначала отнекивался, потом показал. Аппарат у него хороший. Только трубу я ему почистил.

— Не знал, что у Митрича есть.

— Никто не знал. Митрич тихий. Он внуку свадьбу гонит на октябрь. И гонит правильно: он ещё в шестидесятых у тёщи учился, у тёщи руки были золотые, она знала, что выливать и что оставлять. Митрич это в себе пронёс через двадцать лет молчания и не растерял.

Я молчал. Тимофей перевернулся на другой бок. Семёныч допил молоко.

— Сергей Иванович. По Кольке Воронину — был?

— Нет, — Семёныч встал, начал укладывать инструмент в брезентовую сумку. Сумка была старая, с верёвочной ручкой; я помнил её по фермерскому периоду пятилетней давности. — Я к нему сегодня. Поэтому ты и пришёл.

— Пришёл, — согласился я. — Колька — это не Григорьич и не Митрич. У Кольки очередь от соседей.

— Знаю. Анна Петровна Зуева мне ещё в субботу шепнула: у Кольки мужики берут на размен. Это не тот случай, где «трубу почистить». Это тот случай, где надо смотреть всю перегонку.

— Один пойдёшь?

— Один, — Семёныч закрыл сумку, накрыл её полотенцем. — Колька меня в первый раз посадит на крыльцо, сделает грозный голос и спросит: «Семёныч, ты чего». Я скажу: «Председатель попросил по пожарной безопасности проверить трубу и выходное колено, чтобы хата не задымилась». Колька подумает. Колька впустит. У меня к нему за двадцать лет накопилось больше, чем у любого участкового. Я ему в семьдесят шестом телёнка вытащил. Колька помнит.

— А если впустит и опять выпьет при тебе — что?

— Не выпьет, — Семёныч в первый раз за разговор повернулся ко мне всем корпусом. — Павел Васильевич. Я к нему иду как ветеринар. Если корова даёт молоко, её доят правильно, иначе мастит. Если мужик гонит, он гонит правильно, иначе слепнет. Я ему это объясню на пальцах. Не на словах постановления. На пальцах.

— Хорошо.

— Если ты со мной пойдёшь, он закроется. На тебя закроется, на меня нет.

— Понял, — я встал. — К четырём буду в правлении. Если до четырёх не позвонишь, зайду к Кольке сам. Не за тебя. После.

— Хорошо.

Семёныч взял сумку с разводным ключом и плоской отвёрткой. На улицу вынес её в открытой ладони, поверх брезента. Он давно так носил инструмент по двору; за прошлый месяц это разнеслось по деревне как его новый знак, и никто ему не задавал вопросов. Несут не оружие, а ремесло.

В четыре он не позвонил. В пять тоже. В половине шестого я взял УАЗик у Лёши и поехал к Кольке Воронину сам.

Колька жил на дальнем конце, у речки. Дом старый, бревенчатый, крыша в латаных листах железа. Палисадник запущен; в палисаднике стояли три перевёрнутые пустые бочки и одна нетронутая. На крыльце сидел Колька, пятьдесят с небольшим, худой, с длинными жилистыми руками и неподвижным, серьёзным лицом, какое бывает у людей, которые трезвые редко, и в эти минуты — острее, чем когда были помоложе.

Семёныч сидел на нижней ступеньке. Между ними на перевёрнутом ящике стояли два эмалированных стакана с компотом. Сумка с инструментом стояла у двери, на половике; ключ и отвёртка лежали обратно в сумке.

— Палыч, — сказал Колька, не вставая. — Вот и третий пришёл.

— Я не третий, — я остановился у нижней ступеньки. — Я председатель. Семёныч ветеринар. Я зашёл узнать, как у вас.

— У нас никак, — Колька опустил глаза на свои руки. Руки у него были в плёнке свежей клейкой смолы, с ёлочного полена. — У нас Семёныч сказал, что мой аппарат может убить. Не меня. У меня печень, я уже не убьюсь. А Витьку Маркина может, и Стоева может, и парня Кулагина старшего, который ещё не пьёт, но возьмёт у меня на пробу, может.

Я перевёл взгляд на Семёныча. Семёныч пил компот, неторопливо.

— Павел Васильевич, — заговорил он. — Я ему показал. У Кольки выходное колено холодное, и он решил, что это хорошо. На самом деле у него отбора голов нет. Первая струя, которая идёт у него в стол, — это та, которую я бы корове не дал даже наружно. У нас в институте, когда я учился, — а учился я в пятидесятых, тогда мы и спирт делали, и ацетон делали, в одной лаборатории, — нас учили: первые проценты на выливку. Не нюхать, не пробовать, не давать никому. Колька этого не знал.

— Я думал, она вкусней, первая, — сказал Колька тихо. — Сладкая.

— Она сладкая, — согласился Семёныч. — Сладкая потому, что в ней метил. У спирта вкус