Год урожая 5 - Константин Градов

процентов поставок. По хлебной — в магазине номер два можно поставить отдельную полку с мукой и крупой собственного помола. Маржа маленькая, но объёмами вытянем. Сметана — плюс восемь. — Он перевернул лист. — Не хватает четырёх.

— Чем закроешь?

— Сухим вином. — Артур сделал паузу. — Пока «пока». Венгерское по моим старым каналам встало — там, в Москве, тоже теперь осторожны, людей предупредили. Плодово-ягодное — остаётся. Через курский плодокомбинат, по обычным договорным накладным. Это по-прежнему алкоголь, но он не входит в красный список под прямой контроль. Будет работать, пока не закроют отдельным решением.

— А его закроют?

— Не сразу. Но к концу года, я думаю, дойдут.

Я смотрел на синюю папку. Внутри сидела простая мысль, та самая, которая в Москве у Левина прозвучала шестой раз за вечер: «любая живая форма требует времени, в которое её не дёргают». Здесь, в правлении, к двадцать седьмому мая, форма уже дёргалась.

— Хорошо, — сказал я. — На полку сухого вина — поставь Бэлу.

Артур поднял голову.

— Зачем?

— Она — единственный человек в «Рассвете», кто отличает «Цинандали» от «Алазани» на слух. Лизе там не разобраться, у тебя — другое в это время. Бэла дважды в неделю, по два часа, в магазине номер два — не торгует, а консультирует. Деревня к ней привыкнет быстрее, чем кажется.

— Бэле, — Артур сделал короткую паузу, на той самой формуле, которая у нас в декабре стала рабочей, — Бэле — нельзя тяжёлое. Это лёгкое. Дважды в неделю — потянет.

— Спасибо.

— И ещё. — Он закрыл серую папку. — Дорохов, я тебе скажу честно. Восемнадцать процентов мы перекроем — наполовину, не полностью. Считай, что десять всё равно сядут. На годовой результат это даст минус четыре по чистой прибыли магазина номер два. Это много.

— Знаю.

— Это к запасу в дорогу, о котором ты говорил в апреле?

— Это — он самый.

В пятницу, тридцать первого, я зашёл к Семёнычу на ферму. В изоляторе нового коровника пахло дезинфекцией и кошачьей едой; кот Тимофей лежал на стопке журналов отёла, на верхнем — приоткрытая страница за прошлую среду. Семёныч сидел за столом, разбирал шприцы. Перед ним стояла кружка чёрного чая, давно остывшая.

— Павел Васильевич, — он не поднял головы. — Я Вас ждал.

— Откуда знал?

— Слышал в зале на собрании. — Он отложил шприц, протёр руки полотенцем. — У меня там, у косяка, племянница сидит — Танька, доярка-сменщица. Передала: «Дядя Сергей, председатель всё через сто десять провёл, а Митрич про свадьбу спрашивал». Я сразу понял — будет ко мне разговор.

— Будет.

Он посмотрел на меня — спокойно, без ожидания. Семёныч был трезвым уже шестой год. Жена у него умерла пять лет назад — не «ушла», а умерла, он на этом всегда настаивал. С тех пор он жил один, держал кота, разговаривал с коровами. В деревне его уважали, как уважают человека, который однажды сам себя достал из ямы и больше туда не падал.

— Сергей Иванович, — я сел на табурет напротив, — у тебя будет ещё одна работа. Не вторая ставка — общественная нагрузка. Я её перед Ниной проведу как «по линии безопасности».

— Безопасность — это пожарная или какая?

— Какая будет нужна. — Я смотрел на Тимофея; он один глаз приоткрыл, оценил меня, закрыл обратно. — Если у кого во дворе появится аппарат — а появится, — я хочу, чтобы первым его смотрел не участковый, а ты. Ты — ветеринар. Ты понимаешь, как должна работать перегонка. Ты её посмотришь — не на предмет «есть/нет», а на предмет «как сделано». Чтобы человек, когда его сосед или внук это попробует, не помер от метилового. У нас в деревне за два месяца этих аппаратов поставят столько, что запретить их — невозможно. А в районе уже на четверг пятый случай отравления. Я в «Заре» посчитал.

Семёныч долго молчал. Положил полотенце ровно, сложив пополам.

— Павел Васильевич, я ветеринар, не самогонный инспектор.

— Ты не инспектор. Ты — тот, кто ходит по дворам и смотрит, чтобы наши не помёрли. Это — твоя профессия. Только теперь к скоту добавятся — мужики.

Он коротко усмехнулся, без злости. Это был тот семёнычевский смешок, который у него прорезался очень редко и означал не «смешно», а «я понял, и я согласен, и мне неуютно от того, что согласен».

— Если кто спросит — что я говорю?

— «Председатель попросил по пожарной безопасности проверить трубу и выходное колено. Чтобы не было задымления хаты». Если человек толковый — поймёт. Если бестолковый — будет рад, что ему трубу заодно почистили.

— А Нина?

— Нина знает. То есть — не знает, но не спросит. Это тот случай, когда между «знает» и «не спросит» — всё расстояние партийной работы.

— А если ОБХСС?

— ОБХСС — другой теперь. Селезнёв в сентябре ездил, ты помнишь. Этот год они на крупные склады смотреть будут, на райпотребсоюзы. До дворов руки дойдут позже. К тому времени — у нас будет годовая отчётность, в которой мы — образцовые.

Семёныч посмотрел на Тимофея. Тимофей открыл оба глаза.

— Хорошо, — сказал Семёныч. — Я начну с деда Григорьича. У него уже всё стоит во дворе с зимы — от старой партии сахара, что в феврале по талонам выкупил впрок. Аппарат он гнал ещё при Хрущёве, потом бросил, а сейчас, я слышал, опять поставил.

— Начинай с него.

Я встал. У двери обернулся.

— Сергей Иванович. — Я смотрел не на него, а в окно изолятора, где над двором фермы кружила пара ворон. — Это у нас не «серая зона». Это — белая. Серая — это когда мрут. Белая — это когда живут.

— Я понял, Павел Васильевич, — сказал Семёныч.

Это был первый раз за полгода, когда он произнёс моё имя-отчество без паузы, ровно, как ровно произносят то, что приняли как своё.

Третьего июня, в понедельник, новые правила вступили в силу. До двух часов дня магазин не имел права отпускать спиртное — никакое. В будни — до семи вечера, в выходные — режим тот же. По Рассветово стало непривычно тихо в первые два дня; не потому, что не пили, а потому, что переучивались.

В среду пятого я заехал в