Год урожая 5 - Константин Градов

магазин № 2. Лиза стояла за прилавком в новом халате — не белом, а сером в мелкую клетку: Зинаида Фёдоровна списала ткань с переработочного запаса, Антонина выдала, специально для лета, чтобы не маркий. На витрине, там, где до апреля стояли четыре ряда водочных бутылок, было теперь два ряда, перетасованных по-разному в зависимости от того, что осталось в обороте после вторничного завоза. Этикетки мелькали — «Старка» одинокая, штук пять; «Пшеничная» — больше; «Особая» — полряда. Пустую часть полки Лиза по моему поручению заняла стеклянными банками: солёные огурцы, маринованные помидоры, грибы в собственном соку, — «Рассветовские» этикетки, рукописно вписанная дата. Под банками — дощечка «Для приятного застолья». Текст придумала Бэла. Получилось — без сатиры, спокойно.

Я зашёл в начале первого, до открытия алкогольного отдела. В магазине стояли двое — мужчина из Кузнецовки за хлебом и в дверях, у самого порога, бабка в цветастом платке поверх серой кофты. Я её знал — Авдотья Ильинична, с дальнего конца, со стороны лога. Ей было лет семьдесят пять; сухая, прямая.

— Лизонька, — сказала она негромко, — деточка. Дай бутылочку. У моего Степана сегодня день рождения. Пятьдесят. Юбилей.

Лиза посмотрела на часы. Стрелка показывала час двадцать. До двух — сорок минут.

— Авдотья Ильинична, — Лиза говорила без раздражения, не как продавщица, а как племянница, — я не могу до двух. Правила.

— Деточка. Я в час встала, чтобы из лога дойти. Я обратно ещё час. У меня же гости с трёх. Я к двум — не успею ни туда, ни сюда.

— Не положено, — повторила Лиза.

В этот момент в дверь вошёл Лёха. Он заехал с грузовиком — привёз партию муки от мельницы Антонины, и ещё ящик с творогом. Дверь магазина, когда её толкают в раннем июне, делает мягкий ручной звук — без визга, как зимой.

— Ильинична, — сказал Лёха, ставя ящик у прилавка. — Тебе чего?

— Бутылочку, — сказала она. — Степе. Юбилей.

Лёха посмотрел на меня. Я стоял у дальнего стеллажа с хлебом, в полуоборот к прилавку. Я подошёл. Подумал секунду — не больше.

— Лиз, — сказал я. — Отложи Авдотье Ильиничне одну. Под прилавок, на полку для отложенных. На листке: «Авдотья Ильинична, к четырнадцати ноль-ноль». Пробьёшь ровно в два, не раньше.

Я обернулся к Лёхе.

— Лёша, у тебя сегодня обратный маршрут как идёт?

— Через лог пойду, к мельнице на Кузнецовку, потом домой.

— Авдотью Ильиничну отвезёшь до самого крыльца. Бутылку — заберёшь у Лизы в её присутствии, после двух часов. До этого — Авдотья Ильинична посидит у Лизы в подсобке, отдохнёт, чай выпьет. Пешком обратно ей сегодня делать нечего. Шесть километров через лог — не возраст для второй ходки.

— Понял, Павел Васильевич.

— А я-то? — спросила бабка, ещё не понимая, отказали или нет.

— А Вы, Авдотья Ильинична, прошли свои шесть километров — и хватит. Степану скажете: «Лёша Фроловых довёз». От меня — поздравление с пятидесятилетием.

Бабка посмотрела на меня — и вдруг сняла платок с головы, прижала его к груди, как держат икону в крестном ходу.

— Сынок, — сказала она тихо, — я думала, отказали.

— Не отказали, Авдотья Ильинична. Подождать попросили. До двух.

Лиза наклонилась, достала из-под прилавка отдельный листок, на котором у неё с прошлой недели вёлся список отложенных товаров для постоянных. Записала: «Авдотья Ильинична — одна 'Пшеничная" — пробить в 14:00 — Фролов забирает». Сняла со склада бутылку, поставила её отдельно, под прилавок, на нижнюю полку. Помогла Авдотье усадиться на табурет у входа в подсобку, налила чай.

Лёха ушёл вытаскивать второй ящик из кузова. Я подождал, пока бабка отвернётся к кружке.

— Лиз. — Я смотрел не на неё, а на витрину с банками. — Если за июнь у тебя таких будет пятнадцать — мы ошиблись с правилами. Если пять — мы ошиблись с людьми. Если десять — это правда нашего села. И тогда мы спокойно записываем для себя: кому отложить, кому довезти, кому самим занести.

— А пробивать как?

— Так и будешь — после двух. Никаких «продукций собственных, штучных», никаких особых позиций. Бутылка — после открытия отдела, по обычной цене, по обычному чеку. Только люди — разные, и маршрут до них — разный.

— Поняла, Павел Васильевич.

Это «Павел Васильевич» у Лизы тоже было первым за все месяцы её работы. До этого она здоровалась — и всё.

Я вышел. У машины Лёха дозагружал пустые ящики обратно в кузов.

— Лёша. — Я смотрел поверх кабины, в сторону лога. — Если такая ходка будет ещё раз в июне — без меня. Сам решай.

— Решу.

— Только одно правило: пьяных за ту бутылку — не возить. Если у Степана к двум часам уже гулянка началась — Авдотью довезёшь, бутылку отдашь Степану в руки на крыльце, сам в дом не заходи.

— Понял.

Он сел в кабину. Я пошёл к «Волге».

Вечером, в начале седьмого, я был в правлении один. Светло ещё совсем — июнь, длинный день. Окно в кабинете я не закрывал; Кузьмич, проходя мимо, заглянул в открытую створку.

— Палваслич, — сказал он, не заходя. — Семёныч у Григорьича.

— Уже?

— С полчаса. Я в коровнике был, видел, как он через двор на ту сторону пошёл. Инструмент — тот, маленький; ключ разводной, отвёртка. Через дом увидел в окно — он у Григорьича во дворе уже, у поленницы. Григорьич вынес ему чай.

— Хорошо.

Кузьмич помолчал. Кепку из руки в руку переложил.

— Палваслич, я тебе скажу. — Он смотрел не на меня, а в собственную ладонь, на ремешок кепки. — У меня дед, который, когда я ещё пешком под стол, гнал из свеклы. Из свеклы в наших местах — хорошо. Он умер в шестьдесят первом, до восьми лет до пенсии. Не от своего гонева — от тифа. Так вот: у нас всегда умели, и всегда боялись, что отравимся. Семёныч — это правильно. Это я тебе как старый говорю.

— Понял.

— Ну и всё. — Он надел кепку и пошёл к коровнику. На полпути, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Валентина с Катей меня в субботу на рассаду зовут. Скажи, я приду.

— Скажу.

Он ушёл. Окно осталось открытым.

Я сидел над блокнотом ещё минут десять.