Агент «Коршун» - Жозефина Лорес

песни. Потом их забыли, и песни, и подвиги. Даже имя его знали лишь немногие. То, что осталось в доспехах, долго по крупицам копило энергию. Страх фрау Штрохейм лучом света в вечной тьме добавил все, чего не доставало. Он потянулся к нему, как растение к солнцу, и вобрал в себя. Без злого умысла. Просто потому, что больше не мог стоять пустым.

Я открыл глаза. Доспех стоял в двух шагах, замерший в ожидании. Пустое забрало смотрело прямо на меня.

— Я понимаю, — прошептал я.

— Но ты не можешь брать чужое, тем более душу. Это не твой путь. Ты же воин, защитник…

Я медленно протянул к нему руку.

— Дай мне то, что ты забрал.

Металлическая грудь доспеха с глухим стуком поднялась и опустилась, будто внутри кто-то вздохнул. Из-под забрала послышался тихий, протяжный звук, похожий на стон. И тогда я увидел его — бледный, дрожащий сгусток света, медленно выплывающий из щели между кирасой и наплечником. Он часто пульсировал, как испуганное сердце, и от него исходил чистый, незамутненный ужас.

Это был испуганная душа фрау Штрохейм.

Я осторожно подставил ладонь, и узоры с руки мягко обвили ее, успокаивая, убаюкивая. Сгусток теплел, его дрожь постепенно стихала. Теперь нужно было сделать самое сложное — вернуть ее в поток вечности, чтобы душа женщины могла обрести покой.

Но пустота внутри доспеха снова заныла, теперь уже с оттенком отчаяния. Он снова был один. И я почувствовал, как его «внимание» переключается на меня. На мой собственный страх, на мою жизнь. Раздался оглушительный лязг, рыцарь фон Ортель сделал решительный шаг вперед, и его металлическая рука рванулась к моей шее.

Я отпрыгнул назад, сердце бешено заколотилось в груди. Мор с громким карканьем взмыл вверх, бросаясь на доспех, но его клюв лишь беспомощно цокнул по стали шлема.

Мысль пронеслась мгновенно: нельзя уничтожить. Можно только наполнить. Но чем? И тогда до меня дошло. Памятью. Не одной, а многими. Той, которой со мной делились духи.

Я отскочил еще на шаг, избегая очередного захвата, и снова закрыл глаза, вспоминая голоса. Голос пирата с Ямайки, певший песню о родном острове. Шепот сибирской шаманки, рассказывающей о травах. Плач гувернантки о несбывшейся любви. Я выпустил их всех наружу, не словами, а теплыми, живыми воспоминаниями о том, что значит быть живым.

Галерея наполнилась гулом. Воздух затрепетал от множества голосов, запахов, ощущений. Доспех замер. Его вытянутая рука медленно опустилась. Пустота за забралом, казалось, вслушивалась в этот хаос жизни.

Я продолжал стоять с закрытыми глазами, отдавая ему все, что мог, — эхо чужих жизней, чужих сердец. Это не была одна большая эмоция. Это была мозаика из тысяч маленьких, и вместе они создавали что-то большее — историю жизни.

Раздался протяжный лязг. Я открыл глаза.

Доспех рыцаря фон Ортеля стоял на своем месте, в той же позе, в какой его и установили реставраторы. Но что-то в нем изменилось. Исчезло то напряженное ожидание, та хищная готовность. Теперь он был просто древним, красивым металлом, хранящим загадку.

Узоры на моей руке перестали шевелиться. Я тяжело дышал, чувствуя невероятную усталость, будто отдал частицу себя. Морриг спустился ко мне на плечо и тихо дотронулся клювом виска, проверяя, все ли в порядке.

Я посмотрел на доспех.

— Теперь ты не один, — хрипло сказал я.

— У тебя есть, о чем помнить. Словно все они вместе с тобой.

Остаток ночи я провел, сидя на холодном полу напротив него, завершая ритуал освобождения души фрау Штрохейм. Это была несложная, но длительная работа. А когда первые лучи солнца, упали в узкое окно-бойницу, в галерее наконец воцарилась тишина. Спокойная, а не тяжелая и гнетущая, что была здесь ночью. Пустота внутри доспеха больше не ныла от голода.

Я спустился вниз, чувствуя каждую мышцу в спине. Менеджер, не спавший, судя по всему, всю ночь, бросился ко мне.

— Все кончено, — сказал я ему на чистом немецком, том самом, что остался мне от солдата.

— Он больше никого не тронет. Просто… иногда рассказывайте гостям не только о битвах и подвигах. Рассказывайте о том, что рыцари тоже тосковали по дому. Скучали по запаху хлеба из печи, по смеху детей, по теплу очага. О том, что прежде всего, они были людьми. Со своими страхами, болью, любовью.

Он смотрел на меня, не до конца понимая сути, но кивал, соглашаясь с непререкаемым авторитетом агента МАБР. Этого было достаточно. Ему нужен был результат, а не объяснения.

Я позволил себе позавтракать в замковом ресторане. Затем мы с Мором сели в машину и поехали в аэропорт. Мне не хотелось оставаться в этом замке, застывшем в своем величии и печали дольше необходимого.

По дороге я чувствовал легкую, почти невесомую грусть. И где-то глубоко внутри — эхо, неслышные остальным вибрации тоски и одиночества. Отголосок чужой тоски и одиночества, растянувшегося на века. Фон Ортель, пока я уговаривал его и взывал к его забытой человечности, передал мне малую часть себя. Крошечный осколок своей холодной пустоты.

Но это было не страшно и не опасно для меня, просто очень печально. Я жив. Я дышу. И скоро живые эмоции, шум аэропорта, голос Илсы в телефоне и клекот Моррига стерли эти чужие ощущения. Они стали еще одной тенью в моей коллекции, еще одним воспоминанием, которым я делюсь с вами.

6

Стоя под ледяным душем в здании МАБР после очередного вызова, я смотрел, как по моей правой руке бегут упругие волны. Узоры хохломы извивались, реагируя на остаточную энергию призрака с вокзала. И вдруг поймал себя на мысли: многие мои коллеги видят лишь лысого громилу с татуировкой, который умеет договариваться с призраками. Они не понимают, почему я веду себя именно так, почему иногда слушаю тишину, почему разговариваю с пустотой, почему предпочитаю действовать убеждением, а не силой.

Пришло время рассказать. Для понимания.

Все началось в Сибири, в доме под Зимой, где снег лежит по полгода, а иней на окнах складывается в лики духов. Мой дед Степан — последний инициированный шаман в нашем роду. Настоящий, тот, что прошел обряд умирания и возрождения. А я… я пока лишь тень от его силы. Потомственный, но не состоявшийся. Потому что шаманская линия прервалась на моем отце. Получать наследие от деда мне будет сложно и… больнее. Но, все же я тоже шаман.

Мой отец, Михаил, сбежал от этой судьбы. Мечтал о большом городе, о журналистике, о нормальной жизни. Он женился на маме, родились