Агент «Коршун» - Жозефина Лорес

высокого роста и мощного для того времени телосложения. Сталь была качественной, с тонкой гравировкой по краям наплечников, но время оставило на ней свои следы: рыжие подтеки ржавчины, мелкие сколы.

— Когда был изготовлен этот доспех? — спросил я, не отводя взгляда от стали.

— В пятнадцатом веке, насколько я знаю. Его нашли в подвалах замка во время реставрации. Документов на него почти не сохранилось. Только имя последнего владельца рыцаря — Вальтер фон Ортель. Говорят, он погиб где-то на востоке, во время одного из походов.

Я кивнул, медленно обходя доспех.

— Мне потребуется остаться здесь на ночь, — сказал я, поворачиваясь к менеджеру.

— Одному. И чтобы никто не поднимался на этот этаж после заката. Ни при каких обстоятельствах.

Он побледнел еще сильнее, но кивнул.

— Конечно. Я предупрежу охрану. Вам нужно какое-то дополнительное оборудование? Освещение?

— Ничего, — ответил я, — только тишина.

Когда он ушел, я остался один в длинном коридоре с рядами безмолвных доспехов и пристальным взглядом пустого забрала фон Ортеля. Я подошел ближе. Холодная сталь молчала. Но стоило мне провести пальцами по нагрудной кирасе, как узоры на моей правой руке взволнованно зашевелились, закрутились в тревожные спирали.

— Что-то здесь есть, — пробормотал я себе под нос.

Морриг с недовольным карканьем вспорхнул под потолок на одну из деревянных балок, чтобы было удобнее наблюдать.

Я закрыл глаза, позволив сознанию коснуться металла. И тут же на меня обрушился вихрь образов. Не крики, не слова, а чистый, нефильтрованный ужас. Женский испуганный вздох. И… гулкая, всепоглощающая пустота. Не злоба, не ненависть. Пустота, которая хочет заполниться.

Я резко отдернул руку, будто обжегся. Узоры на руке медленно успокаивались.

— Это не призрак, — сказал я себе тихо.

— Это что-то другое.

Ночью я остался в галерее один. Охрана, получившая строжайший приказ не беспокоить «специалиста по аномалиям», обходила этот этаж за километр. Я сидел на холодном каменном полу, прислонившись к стене напротив злополучного доспеха, и ждал. Мор дремал у меня на колене.

Тишина была абсолютной. Даже духи этого места, а их здесь должно было быть немало, затаились. И от этого было еще страшнее. Вскоре я услышал тихий, металлический лязг. Как будто кто-то внутри доспеха глубоко вздохнул и пошевелился.

Я открыл глаза. Доспех фон Ортеля стоял на своем месте. Но его правая рука, которая до этого была опущена вдоль тела, теперь была слегка согнута в локте. Положение пальцев на металлической перчатке изменилось, теперь они будто сжимали невидимую рукоять меча, а не расслабленно висели вдоль тела.

Воздух в галерее стал густым, тяжелым. Узоры на моей руке снова пришли в движение. Они натянулись в сторону доспеха, чувствуя угрозу. Я медленно поднялся на ноги, не сводя глаз с пустого забрала.

— Кто ты? — спросил я вслух, и мой голос глухо отозвался под сводами.

— Что тебе нужно?

Ответа не последовало. Но доспех двинулся. Это был не шаг, а скорее смещение, едва заметный сдвиг всего корпуса в мою сторону. Холодная пустота за забралом будто бы уставилась на меня.

Я сосредоточился, позволив восприятию расшириться, и тогда почувствовал это. Не злобу. Голод. Древний, всепоглощающий, идущий из самой глубины. И одиночество, такое полное и безграничное, что от него сжималось горло. Он веками стоял здесь, немой свидетель, впитывая отголоски жизней, проходивших мимо. Сначала обитатели замка — их ярость, интриги, короткие радости. Потом туристы и постояльцы отеля — их мимолетные восторги, усталость, тщеславие. Он спал, погруженный в этот гул, пока что-то не сдвинулось. Последней каплей стала яркая эмоция той женщины — ее страх.

Он не убивал ее преднамеренно. Ее собственное сердце не выдержало чистого, концентрированного ужаса. А он… он действовал инстинктивно, как пустота, стремящаяся быть заполненной. Он втянул в себя ее последнюю эмоцию, ее панику, а за ней потянулось и все остальное — воспоминания, само ощущение бытия, душа. Чтобы заглушить вечный голод и пустоту. Хотя бы на время.

Я сделал шаг вперед, подняв руку. Узоры на ней пульсировали, создавая вокруг меня слабое защитное «поле».

— Я не твой враг, — сказал я, обращаясь к тому, что скрывалось в стали.

— Я могу помочь. Но тебе нужно отпустить ее.

Доспех замер, его угрожающая поза немного смягчилась. Казалось, он не просто слушает, а впервые за долгое время действительно слышит. И в тишине я уловил слабый-слабый звук похожий на эхо далекого женского плача. А он не спешил ее отпускать. Призрачный плач не стихал. Он не хотел отдавать свое приобретение. Единственное, что согревало его изнутри после столетий забвения.

Я медленно выдохнул, оценивая масштаб работы. Убедить. Не сломать, а именно убедить. Это будет сложно. Очень сложно.

Мор, сидевший на моем плече нервно перебирал лапами, его черное оперение взъерошилось. Он чувствовал то же, что и я — эту ненасытную, бездонную пустоту, исходившую от доспехов.

— Ладно, фон Ортель, — тихо сказал я, медленно приближаясь.

— Давай договоримся. Ты отпускаешь ту женщину, а я… я найду тебе другой способ не быть пустым.

Ответом был тихий, леденящий душу скрежет — доспех сделал еще один шаг ко мне. Его металлические пальцы сжались, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это не была злоба. Это был голод. Древний, слепой, выросший на одиночестве. Я закрыл глаза, отсекая видимую угрозу, и попытался сделать то, что у меня получалось лучше всего — слушать. Пробиться сквозь толщу времени и металла к тому, что осталось внутри.

«Er hob das Schwert in dunkler Nacht,

Sein Herz vom Krieg zur Macht gebracht.

Der Feind voll Wut, die Schlacht entbrannt,

Der Ritter steht — kein Rückzug an!

Zerbrochen ist der Schild, doch er steht,

„Für König und Treue!“ sein Ruf noch fleht.

Sein Name weht durch Zeit und Wind,

Die Ehre lebt, das Wappen sind.

[Он поднял меч в темноте ночной,

Сердце его закалено войной.

Битва сурова, свирепствует враг.

Рыцарь не может отступить назад!

Разбит его щит, но сам он стоит,

«За короля! За верность! — он хрипло кричит.

И имя его в веках прозвучит,

Честь не забыта, герб не забыт.]»

До меня донеслось эхо. Обрывки ощущений, а не мысли или слова. Холод стали на горячей от пота коже. Тяжесть ноши. Запах страха и крови. Затем, всепоглощающая, оглушающая тишина одиночества. Сотни лет стоять в темноте, быть лишь экспонатом, пока мимо тебя проходят чужие жизни. Кто-то останавливается, трогает рукой железо доспеха. Смеется, глядя на форму, крепления и шнуровку. Отпускает шутки.

Он не был злым. Он был забытым. Когда-то храбрый рыцарь, защитник чести, о чьих ратных подвигах слагали