Агент «Коршун» - Жозефина Лорес

— Мы не можем...

— Можете, я знаю! — резко выкрикнул Луи.

Я посмотрел на свои узоры. Они совершенно успокоились. Опасности от вампира не ощущалось.

— Ты прав... мы можем... — тихо ответил я, чувствуя тяжесть своего решения.

Мы вернулись в отель под утро, когда первые лучи солнца уже золотили крыши Монмартра. Уставшие и мрачные, мы брели по пустынным улицам, и даже Мор, обычно такой бойкий, молча сидел у меня на плече, лишь изредка пощелкивая клювом. Ворон остался на старом клене во дворе отеля. Илса сказала, что ему нужно полетать и развеяться. Нам бы тоже не мешало как-то поднять настроение, но единственное, на что хватало сил — это молча подняться по скрипучей лестнице.

Сходив по очереди в душ. Вода лилась то ледяная, то обжигающе горячая, и это бодрило. Мы заказали завтрак в номер. Только после свежих круасанов с хрустящей корочкой, яичницы с трюфелями и крепкого черного кофе нас немного «отпустило».

— Ты уверен, что он не укусил тебя? — притворно-серьезно спросила Илса, проводя прохладными пальцами по моей шее.

Ее ногти слегка царапали кожу. Я усмехнулся, чувствуя, как наконец-то расслабляюсь.

— Проверишь?

За окном полностью рассвело. Париж проснулся, и его захлестнула каждодневная суета: гудки машин, смех прохожих. День святого Валентина мы все-таки отметили, смягчив шоколадом, шампанским и любовью горечь нашей работы.

А на Пер-Лашезе, в старом склепе, теперь лежала лишь горсть пепла и потускневший золотой медальон с выгравированным именем «Луи-Габриэль».

5

Вас может удивлять, что я понимаю и разговариваю на нескольких языках. Это не то, что я учил в институте или по учебникам, помогла не зубрежка правил и не практика с носителями. Всё гораздо проще и сложнее одновременно. Это происходит само собой.

Когда духи приходят, а они приходят постоянно, они говорят на своих наречиях. Мансийский охотник, чей прах давно растворился в земле, шепчет мне на ухо предупреждение на языке, которому сотни лет. Я чувствую запах тайги и хруст снега под ногами. Китайская девушка из эпохи Тан, с лицом, как у фарфоровой куклы, плачет стихами, которые уже никто не помнит. Французский гренадер наполеоновской армии, до сих пор пахнущий порохом и кровью, ругается так, что даже парижский таксист покраснел бы.

Но в тонком мире, за той гранью, где их голоса становятся по-настоящему ясными, все эти языки — просто разные оттенки одного. Я их не учу. Я их слышу и… понимаю. И когда дух уходит, выполнив свою миссию или просто наговорившись, язык остается со мной, как отпечаток на сознании. Как будто я всегда его знал. Просто забыл и вдруг вспомнил.

Дед, настоящий, инициированный шаман, который знает и понимает гораздо больше меня, говорит, что это и дар, и проклятие одновременно. Мозг, даже мой, может вместить не больше двадцати таких «отпечатков». Дальше начинается перегрузка: начинаешь их путать, слова наслаиваются друг на друга, сложно удерживать внимание, реальность расплывается. Существуют старинные методики борьбы с этими трудностями, но мне пока они, к счастью, не актуальны. Я уже набрал тринадцать языков. Осталось семь свободных мест — как слоты в оперативной памяти компьютера, который нельзя «проапгрейдить».

Сейчас в моем активе, если это можно так назвать: русский (мой родной, единственный, выученный обычным путем), древнерусский (от одного из предков-стрельцов по бабушкиной линии), китайский (от придворного чиновника династии Мин), английский (от буйного повешенного пирата), французский (от тихой гувернантки в доме какого-то российского аристократа), немецкий (от молодого солдата, так и не вернувшегося из-под Сталинграда), а еще финский, польский, арабский, итальянский, испанский и четыре сибирских наречия.

Иногда это проявляется самым неожиданным образом. Я просыпаюсь среди ночи с чужой фразой, засевшей мне в мозг, которой не понимаю, пока сознание не прояснится, и я не вспомню, чей именно голос звучал в темноте. Илса говорит, что бывает, я разговариваю во сне на разных языках. Причем, это не монологи, а полноценные диалоги. Я разговариваю с духами, спорю с кем-то, кого она не видит. Хорошо, что она — ведьма, и ее эта моя особенность совершенно не пугает, а лишь умиляет и заставляет накрывать меня во сне теплым одеялом.

Так что я — не продвинутый лингвист и не гений-полиглот. Я самый обыкновенный шаман, точнее, пока еще не прошедший полную инициацию. И все мои знания — не более чем эхо. И за каждым эхом, за каждым словом, стоит чья-то неоконченная история, чья-то боль, тоска или просто тихий шепок, который ищет, того, кто его услышит.

Германия. Пустой рыцарь

Вызов пришел под утро, вырвав меня из объятий приятного сна, где мы с Илсой гуляли по цветущим вересковым полям. На телефоне светилась метка сообщения. Открыв его, я узнал место, куда мне предстояло отправиться — Германия, земля Рейнланд-Пфальц. Городок Кохем на берегу Мозеля. И над ним — замок Райхсбург.

Дополнительная информация в лаконичном стиле шефа.

«Займись делом! Замок-отель. Оживший доспех. Мертвая гостья. Подробности узнаешь на месте. Разберись.»

Илса была на другом конце Европы, ее срочно вызвали в Рим. Там в одном из палаццо разыгрался полтергейст. Наследник, во владения которого перешел дворец, панически боялся ворон. Илса ругалась, но вынуждена была оставить Моррига со мной. Так что на новое задание я полетел с пернатым помощником. Мор устроил настоящую истерику в аэропорту и в итоге умостился на подголовнике моего кресла в самолете, нагло каркая и перебивая рассказ стюардессы о том, как надевать маску.

Место происшествия встретило нас холодным, промозглым ветром с реки. Замок Райхсбург гордо высился на холме, как и подобает настоящей крепости — каменный, с остроконечными башенками, поросший плющом. Внутри пахло стариной, воском для мебели и деньгами. Очень большими деньгами.

Менеджер, бледный как мел, повел меня в ту самую галерею, где нашли тело женщины — длинный мрачный коридор, увешанный гобеленами и оружием.

— Вот этот, — его пальцы дрожали, указывая на латного великана с опущенным забралом.

— Рыцарь фон Ортель. Фрау Штрохейм на прошлой неделе несколько раз говорила, что именно он… шевелился. Утверждала, что даже шагнул к ней. Мы не верили, пока ее не нашли здесь утром. Без видимых повреждений, но с таким выражением лица… — он замолчал, сглотнув.

— Охрана утверждает, что камеры в эту ночь вели себя странно. Запись прерывалась ровно на три минуты. А когда восстановилась, ее уже не было в живых.

Я подошел ближе. Доспех был внушительных размеров, явно создавался для человека