Агент «Коршун» - Жозефина Лорес

Старый пастух с посохом, покрытым рунами, вел свое призрачное стадо сквозь молочный туман. Овцы блеяли человеческими голосами, а их шерсть мерцала. Где-то в стороне дети с бледными лицами играли у костра, бросая в пламя не дрова, а собственные пальцы — те отрастали снова. Женщины в длинных серых одеждах сидели кружком, вытягивая из своих седых кос пряди и сплетали их в бесконечное полотно, которое тут же расползалось на клочья ветром. Этот мир жил по своим законам, бессмысленным с человеческой точки зрения.

Духи окружили меня плотным кольцом. Они не говорили — они блеяли, шептали на языке, которого никогда не существовало. Но я понимал.

— Они не виноваты, — сказал я, обращаясь к самому большому силуэту, в котором угадывались очертания рогатого пастуха.

— Они не знали, что поют заклинание.

Тени зашевелились. В воздухе запахло мокрой шерстью и золой.

— Возьмите мои сны за год вместо их лет, — предложил я.

— У меня их много, и они «вкусные». У шамана других не бывает. А у них — семьи, дети, недожитые жизни.

На мгновение воцарилась тишина. Потом самый большой силуэт шагнул вперед. Из тени протянулась рука — точнее, нечто, напоминающее руку, только с слишком длинными пальцами.

Оно коснулось моего лба. Боль была острой и быстрой, как укус зимнего ветра. В глазах потемнело, и я увидел — нет, почувствовал, как что-то уходит. Как будто кто-то выдергивает нити из клубка моих воспоминаний. Детские сны. Первая любовь. Страхи подростка. Все это утекало куда-то во тьму, а взамен...

Взамен я почувствовал их голод. Бесконечный, как шотландские туманы.

Они согласились. У меня в кармане появился клочок шерсти — серовато-белый, будто вырванный из старой овечьей шкуры. Мягкий, пахнущий овцой. Оберег.

Люди начали просыпаться, когда я уже сворачивал бубен. Они ничего не помнили — только странный сон про танцы у костра. Бармен проводил нас до двери, его лицо в утреннем свете казалось осунувшимся, постаревшим на десяток лет. Перед тем как мы вышли, он сунул мне в руку монету — потертую медяшку с почти стершимся профилем какого-то короля.

— Для мертвых, — пробормотал он, и его глаза на мгновение отразили тусклый свет так, будто в глубине зрачков тлели угольки.

— Чтобы не приставали по дороге.

Я обернулся, чтобы что-то сказать, но тяжелая дубовая дверь паба уже захлопнулась с глухим стуком, будто сама поспешила отгородиться от нас.

Самайн я отметил этой же ночью в Эдинбурге, в маленькой таверне у подножия замка, вместе с Илсой и ее вороном. Птица сидела на спинке моего стула и время от времени клевала меня в затылок, будто проверяя на прочность. Мы пили темный эль с привкусом патоки и вереска, а за окном ветер гнал по мостовой опавшие листья. Илса рассказывала шотландские байки о пропавших детях, которые возвращались домой через сто лет, не постарев ни на день, а я — московские истории о домовых, что крадут носки и требуют за них выкуп в виде печенья.

Когда часы пробили полночь, Илса неожиданно смахнула со стола крошки хлеба и положила на деревянную поверхность свою ладонь.

— Ну что, шаман, — сказала она, прищурив свои зеленые глаза, — может, продолжим праздник у меня? У меня как раз есть бутылка виски, которую подарил один фо-а из холодного шотландского озера. Говорит, от него мутит меньше, чем от обычного.

Ее ворон каркнул одобрительно и уронил мне на колено перо — черное, с синеватым отливом, будто выкрашенное в цвет самайнской ночи.

В Москву я возвращался через два дня — с легким похмельем, счастливой усталостью в мышцах и тем самым клочком шерсти в кармане. А еще — с необычным чувством легкости, будто кто-то действительно забрал мои старые сны, оставив место для новых.

И теперь, когда я закрываю глаза перед сном, я иногда чувствую, как что-то мягкое и теплое касается моей щеки. Лёгкое, почти невесомое маленькое существо сворачивается клубком у меня на груди и греется моим теплом. Оно не причиняет боли и дискомфорта, но иногда, в особенно тихие ночи, мне кажется, что я слышу тихое блеяние.

Оно безопасно для меня, оно смотрит мои сны со мной и охраняет мой сон. По-моему, я совершил неплохую сделку.

С тех пор мы с Илсой находимся в странном танце — то сближаясь, то отдаляясь. Раз в несколько месяцев наши маршруты случайно пересекаются — то в Берлине, где расследуем дело о оживших каменных горгульях, то в Праге, где ищем пропавшего алхимика.

Мы проводим вместе несколько жарких ночей, полных смеха, виски и магии, а потом снова расходимся — она в свой дождливый Эдинбург, я в вечно спешащую Москву.

Илса говорит, что не вынесет московских зим — слишком снежных, слишком долгих. Ей нужен запах моря и крики чаек под окнами. А я не могу представить себя среди этих узких улочек и вечного тумана, где даже днем фонари горят тусклым желтым светом.

— Когда-нибудь, — шепчет она мне на прощание, обнимая так крепко, будто пытается впечатать в память, — мы найдем город, который устроит нас обоих.

— Может, Стамбул? — предлагаю я.

— Или Вена, — смеется она.

Но пока мы оба знаем правду — ни один город не сможет удержать нас надолго. Мы — как те духи, что бродят между мирами, не принадлежа ни одному из них до конца.

И все же где-то в глубине души я верю, что однажды мы проснемся в одном месте — будь то квартира с видом на московские высотки или старый дом у шотландского залива — и поймем, что готовы променять все дороги на одну-единственную, ведущую домой.

А пока... пока мы просто берем от этих встреч все, что можем.

И иногда, когда я один в своей московской квартире, а за окном воет метель, я достаю из кармана старое воронье перо — черное, с синеватым отливом — и кладу его на подоконник.

И, кажется, ветер в ответ завывает чуть тише.

Франция. Мёртвый портье

Я прилетел в Париж 13 февраля — Илса только что закрыла здесь дело о призраке в катакомбах, и у нас выдалось три дня на то, чтобы забыть о работе. Но Париж, особенно в канун Дня святого Валентина, никогда не забывает о магии.

Мы поселились в крохотном отеле «Au Clair de Lune» — пять этажей кривых лестниц, облупившиеся обои с позолотой и окна, в которых отражались только крыши