Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

— Со мной.

Я открыл тетрадь. Записал. Ноздрин, капитан, командир первого батальона, погиб восемнадцатого апреля сорок четвёртого, у Атак, на плацдарме.

Дёмин смотрел.

— Тетрадь толстая стала.

— Около пятисот.

— Шукшина имена переписаны.

— Переписаны.

— И ещё у тебя там Иваньковского.

— У меня сейчас сборная.

— Хорошо.

Помолчали.

— Дёмин.

— Я.

— Что говорят врачи.

— Говорят, в строй через четыре или пять месяцев. Возможно, шесть. К сентябрю или октябрю.

— Это нормально.

— Нормально, если выходит война к маю или к лету сорок пятого, как ты говоришь. Если затянется до сорок шестого, я ещё успею.

— Я не думаю, что затянется.

— Ты не думал. Ты знал.

Я думал.

Дёмин не первый раз меня так пробовал. Без давления — просто прокидывал слово и смотрел, как я реагирую.

— Дёмин.

— Я.

— Ты знаешь, что я не отвечу.

— Знаю. Я не для ответа спросил.

— А для чего.

— Чтобы услышать, как ты не отвечаешь. Это тоже информация.

— Какая.

— Что ты по-прежнему молчишь. Значит, по-прежнему есть, о чём молчать. Значит, всё на своём месте.

— Хорошо.

— Хорошо.

Помолчали.

— Серёж.

— Я.

— Что ты будешь делать.

— Когда.

— После войны.

Я думал.

— Дёмин. Я ещё не решил.

— Тарасов рассчитывает на встречу.

— Я знаю. Я обещал писать.

— Это мало.

— Что мало.

— Писать. Я тоже рассчитываю не на письма. На встречу.

Я смотрел.

— Дёмин.

— Я.

— Я обещаю встречу. Без числа. Когда сможем.

— Согласен.

— Где.

— Я не знаю. Я ещё не решил, где буду жить после войны. Полина в Москве. Возможно, в Москве. Возможно, нет.

— Почему нет.

— Москва после войны будет тяжёлая. Слишком много памяти. Может, уедем в маленький город.

— Подмосковье.

— Может быть. Сейчас не думаю.

— Когда подумаешь, напишешь.

— Напишу.

Помолчали.

— Дёмин.

— Я.

— У меня одна просьба.

— Слушаю.

— Полину я предупрежу о ранении сегодня вечером, телеграфирую из штаба фронта, как вернусь.

— Я уже телеграфировал. Через санбатского старшину.

— Что написал.

— «Лёгкое ранение, состояние стабильное, в санбате, скоро напишу».

— Ты не написал лёгкое.

— Написал. Не хочу её пугать раньше, чем сам напишу подробно.

— Это хитрость.

— Это нормальная хитрость.

— Хорошо.

— Серёж.

— Я.

— Я ей напишу подробно через неделю или две, когда сам пойму, что у меня впереди. Сейчас рано.

— Это правильно.

— Знаю.

Помолчали.

Я смотрел.

Дёмин был ровный. Не такой, как в июне сорок первого — другой. Старше. Жёстче. Но в основе — тот же, я узнавал.

Я подумал, что он, наверное, выйдет.

Не «выйдет в строй» в смысле обратно к полку. А вообще выйдет из этой палаты, доживёт до конца войны, и мы с ним ещё встретимся. Это было важнее, чем командование полком.

— Дёмин.

— Я.

— Я рад, что ты живой.

— Я тоже.

— Не «рад», что выйду из строя. Рад, что живой.

— Да.

Огурцов из угла подошёл.

— Майор.

Дёмин посмотрел.

— Сёма. Я полковник.

— Я знаю. Я тебя по-старому называю. Как помню.

— Зови как помнишь.

— Майор.

— Я.

— Я тебе ничего не скажу нового, я просто рядом постоял.

— Спасибо, Сёма.

— Не за что.

Огурцов кивнул, отошёл к окну.

Я смотрел, как они оба, Дёмин и Огурцов, вели короткий разговор без слов. Дёмин и Огурцов с июля сорок первого. Дольше, чем многие женатые знают друг друга.

Это был мой ближний круг, истончавшийся.

Кулик мёртвый. Безуглов мёртвый. Шукшин мёртвый. Сейчас Дёмин выходил из строя живым, но без активной работы на ближайшие месяцы.

Оставались Огурцов рядом, Тарасов где-то на марше, Бережной где-то на марше, Иваньковский в дивизии, Корнилов в дивизии, Гаранин в дивизии, Шмыгалёв в армии. Все живые, все в строю.

Это было много. И мало.

Я просидел у Дёмина два часа.

Под конец он начал уставать. Я видел, что разговор ему даётся тяжелее, чем он показывает.

— Дёмин.

— Я.

— Сплю.

— Иди.

— Завтра утром зайду.

— Зайди.

Я встал. Огурцов вместе со мной.

В коридоре нас встретил молодой военврач.

— Подполковник.

— Да.

— Я хочу одно сказать.

— Слушаю.

— Полковник Дёмин очень крепкий. Я с ним работаю с момента поступления, я вижу. Лёгкое заживёт. Плечо тяжёлое, рука будет работать хуже, чем раньше. Но в общем он выйдет.

— Когда выйдет из санбата.

— Из этого через неделю переведём в тыловой госпиталь. Скорее всего, в Виннице. Там полтора-два месяца. Потом долечивание. Где, ещё не решено.

— Можно ли его перевести в Москву.

— Думаю, да. Я напишу рекомендацию, если хотите.

— Напишите.

— Хорошо.

— Спасибо.

— Не за что.

— Как ваша фамилия.

— Военврач третьего ранга Скоробогатов.

— Скоробогатов. Я запомню.

— Не за что.

Мы вышли. Солнце уже садилось. Я постоял у машины.

— Сёма.

— Я.

— Скоробогатов хороший врач.

— Видно.

— Дёмин в порядке.

— В порядке.

— Я завтра ему ещё раз зайду, потом поедем.

— Хорошо.

Игнатов сидел в машине, ждал. Я подошёл.

— Игнатов. Найди нам ночлег. В этом селе.

— Я уже договорился с одной хозяйкой. Через дом отсюда. Принимает.

— Спасибо.

— Не за что.

Я смотрел на Игнатова. Он молчаливо взял на себя всю нашу бытовую сторону. Я как-то постепенно перестал даже думать, где мы ночуем, где едим. Игнатов делал это сам.

— Игнатов.

— Да.

— Я тебе как-то сказал спасибо, давно.

— Помню. Год назад.

— Год назад. Я хочу повторить.

— Не за что.

— И сказать ещё одно. Я тебе ничего не обещал на после войны.

— Я не жду обещаний.

— Я знаю. Я сам обещаю. Когда кончится война, если ты захочешь, мы свяжемся. Не как майор и шофёр, а как два человека.

Игнатов посмотрел на меня.

— Подполковник.

— Подполковник.

— Я об этом не думал.

— Подумай.

— Подумаю.

— Хорошо.

Он кивнул.

Мы пошли к избе хозяйки. Огурцов рядом.

— Серёж.

— Я.

— Ты сегодня сказал три раза «спасибо» разным людям.

— Я не считал.

— Я считал. Скоробогатову. Игнатову. И Дёмину