Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

— На сельском кладбище. С почестями.

— Кто хоронил?

— Его взвод.

— Командир разрешил?

— Да.

— Хорошо.

Она помолчала.

— У него крест есть?

— Деревянный. С табличкой.

— Имя написано.

— Имя написано полностью. Серков Алексей Иванович, год рождения, дата смерти.

— Хорошо.

Чайник закипел. Она встала, разлила по кружкам. Из шкафа достала кусок сахара, расколола его щипчиками на части. Поставила сахарницу на стол.

Мы пили чай. Молча.

Огурцов слышал тоже, и тоже молчал. Только смотрел на неё внимательно, как умел смотреть.

— Подполковник.

— Да.

— У вас тетрадь.

— Тетрадь.

— Сколько имён.

— Около четырёхсот.

Она кивнула.

— И вы ко всем ходите?

— Нет.

— Сколько?

— Алексей первый.

Она смотрела.

— Почему он первый?

Я думал.

— Потому что я был у его могилы. Записал имя, потому что увидел рядом стоящих ребят, которые его помнили. Это в моей тетради не у всех. Чаще я записываю по докладам. У Алексея был другой случай.

— То есть он вам запомнился.

— Запомнился.

— Хорошо.

Помолчали.

— Анна Тимофеевна.

— Да.

— Я хочу одну вещь показать.

— Слушаю.

Я достал тетрадь. Открыл на странице с Серковым. Положил перед ней.

— Здесь его имя.

Она наклонилась. Посмотрела. Долго.

Не плакала. Просто смотрела.

— Хорошо написано.

— Я стараюсь.

— Спасибо.

— Не за что.

Она тронула страницу пальцем. Один раз.

— Подполковник.

— Да.

— Я не плачу, не подумайте. Я уже отплакала. С декабря.

— Знаю.

— Я просто хочу сказать. Я думала, что Алексея забудут. Что от него останется только похоронка в сундуке. А оказывается, у вас в тетради. Это много.

— Это нормально.

— Это много.

Я кивнул.

— Анна Тимофеевна.

— Да.

— Если хотите, я ещё одну вещь сделаю.

— Какую?

— Опишу вам подробнее, как могила выглядит. И где она. Чтобы вы знали место.

— А я смогу туда поехать?

— Сейчас не сможете. Война идёт. После войны, если жива будете, сможете.

— Я доживу.

— Я не сомневаюсь.

Она посмотрела на меня.

— Спасибо, подполковник.

— Не за что.

Помолчала, потом сказала:

— Подполковник.

— Да.

— Я вам про Алексея расскажу. Если можно.

— Можно.

Она встала, пошла к сундуку. Достала свёрток в платке. Развернула. Внутри были вещи. Старая школьная тетрадь, две фотографии, лента от шапки.

— Это его.

— Можно посмотреть?

— Можно.

Я взял тетрадь. Открыл. Это была школьная тетрадь по арифметике, шестой класс. Аккуратные ряды цифр, исписанные карандашом, с пометками учителя красными чернилами. Почерк был мелкий, ровный.

— Алексей хорошо учился.

— Хорошо. Учитель его хвалил. Говорил, в институт поступит, если война не помешает.

— На кого хотел учиться.

— Не знал ещё. Думал, на инженера. Любил книжки про машины.

Я закрыл тетрадь, отдал. Она положила её обратно в свёрток.

— Подполковник.

— Да.

— Я хочу одно знать.

— Слушаю.

— У него в шинели что было.

Я подумал.

— Сейчас уже не помню точно. Что обычно у солдата. Письма из дома, фотография, кисет, нож. Может, ещё что.

— Письма мои дошли.

— До октября сорок третьего, видимо, успели дойти.

— Значит, прочёл.

— Прочёл.

Она кивнула, перевязала свёрток платком. Сел в сундук.

— Спасибо.

— Не за что.

Она помолчала.

— Подполковник. Старшина.

Огурцов поднял глаза.

— Так точно.

— Вы оба женатые?

— Я не женат, — сказал я.

— Я тоже не женат, — сказал Огурцов.

— Почему?

— Не успел.

— Я тоже не успел.

Анна Тимофеевна кивнула.

— Тогда после войны жены́тесь.

— Если получится.

— Получится. Главное войну пройти.

— Главное войну пройти.

Помолчали.

— Подполковник.

— Да.

— Скажу одно. Может, не моё дело, но скажу.

— Скажите.

— У вас лицо как у моего отца было. У него такое же было после первой войны. Не уставшее. Не от работы уставшее. От жизни уставшее.

Я смотрел на неё.

— Анна Тимофеевна.

— Да.

— Это правда.

— Я знаю.

— А ваш отец дожил?

— Дожил до тридцать восьмого года. Умер от лёгких. На германской газом надышался.

— Это много.

— Много. А мать моя умерла рано, в двадцать пятом. От голода тогдашнего. Я с отцом пятнадцать лет жила, до сорока.

— И — что отец говорил?

— Отец немного говорил. Молчал больше. После германской привык молчать.

— Так бывает.

— Так бывает.

Она смотрела на меня внимательно.

— Подполковник.

— Да.

— Вы тоже будете много молчать после войны.

— Видимо, да.

— Это нормально. Я бы вашей жене сказала, если бы была, чтобы не пугалась.

— Скажу сам, если будет жена.

— Скажите.

Огурцов из своего угла:

— Анна Тимофеевна.

— Да.

— Скажу за себя одно.

— Слушаю.

— Я буду рядом с подполковником после войны. Я ему пообещал.

— Это хорошо. Тогда не пропадёт.

— Не пропадёт.

— Старшина.

— Так точно.

— У вас тоже лицо.

— Знаю.

— У вас другое. У вас не от войны.

— А от чего?

— От того, что вы много видите и мало говорите. Это от природы такое.

— Это правда.

— Я угадала?

— Угадали.

Она кивнула. Посмотрела в окно. На дворе уже темнело.

— Поздно. Скоро спать.

— Скоро спать.

Я сидел, смотрел на эту маленькую женщину в платке, и думал, что она увидела во мне больше, чем многие за два с половиной года войны. Она видела не звание, не должность, не легенду. Видела человека, у которого лицо как у её отца после Первой мировой. Это было самое точное наблюдение, которое мне когда-либо делали о моём состоянии.

И Огурцов тоже был угадан. Не до конца, но в основном.

Анна Тимофеевна была из тех тихих людей в деревнях, которые видели сильно глубже, чем думали о себе сами. У них в избе не было ничего, кроме иконы и фотографии сына, и они угадывали лица проезжих военных как опытные читатели. Это была русская деревенская сила, которую я в той жизни знал по рассказам деда. Сейчас увидел в живую.

— Анна Тимофеевна.

— Да.

— Спасибо за разговор.

— Не за что.

— И за то, что приняли.

— Не за что. Это моё.

—