Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

Шмыгалёв сел на край моей койки.

— В три ночи.

— Знаю — кризис всегда между двумя и четырьмя.

— Это — обычно?

— Обычно.

— Я был у него.

— Сам?

— Сам. Не отходил с вечера.

— Хорошо, что был.

— Он — в последний час — был в сознании.

— Что сказал?

Шмыгалёв подумал.

— Сказал — «передайте Ларину, что в записной книжке — двести девятнадцать имён».

Я смотрел на него.

— Это — последние слова Шукшина?

— Не последние. Последние — он сказал жене в голове, кажется. Беззвучно. Губы шевелились, но звука не было.

— А — «передайте Ларину» — было звуком?

— Было звуком.

Я кивнул.

— Тогда — это последняя его служебная фраза.

— Видимо.

Шмыгалёв снял с пальца своего обручальное кольцо. Не своё — Шукшина. Видимо, передавали из руки в руку перед отправкой жене.

— Ларин. Жене Шукшина — лично сообщишь?

— Лично. У меня будет — повод в Москву в этом году.

— Какой?

— Не знаю ещё. Но — будет.

— Хорошо. Это — кольцо. Потом ей передашь.

Я взял кольцо. Положил в нагрудный карман — рядом с уже своей записной книжкой.

— Шмыгалёв.

— Да.

— Я завтра увезу записную книжку Шукшина.

— Возьми.

— И — про похороны — когда?

— Послезавтра. Здесь же, рядом, на сельском кладбище.

— Я буду.

— Хорошо.

На похоронах было — около тридцати человек.

Шмыгалёв, его новый начальник штаба — полковник Силантьев, который недавно занял место Шукшина (я его впервые увидел; молодой, в звании год), несколько комполка. Я — с Огурцовым. Дёмин — приехал из своей дивизии (он сумел вырваться через своё командование, это была — четырёх часов в одну сторону). Тарасов — приехал с Дёминым.

Когда я увидел Дёмина — мы обнялись. Не как Бережной в июне — а как два старых друга, видевших друг друга через много дорог.

— Дёмин.

— Серёж.

— Спасибо, что доехал.

— Не за что.

— Полковник.

— Полковник. С декабря.

— Знаю.

Тарасов стоял рядом — тоже в полковничьих погонах, я не сразу заметил.

— Тарасов.

— Подполковник.

— Полковник. С января.

— Сегодня — впервые узнал.

— Я не телеграфировал. Не хотел отвлекать.

— Хорошо. Поздравляю.

— Спасибо.

— Не за что.

Я смотрел на двоих своих — теперь оба полковники, оба командиры полков. С июня сорок первого Дёмин — рядовой, потом сержант. С июля сорок второго Тарасов — лейтенант, ранили под Петрово, дальше — рос. Сейчас — оба на одном уровне со мной по званию.

Это было — то, ради чего я выбрал поле в Москве в апреле сорок третьего.

Они стояли — рядом. И — это было — главное.

Похороны — короткие, по-фронтовому. Гроб опустили в землю. Сельский батюшка — старичок, выживший немецкую оккупацию, — прочитал краткое отпевание. Шмыгалёв сказал три фразы:

— Полковник Шукшин Иван Васильевич. Сорок шесть лет. С нами с финской. Спасибо тебе за всё.

Все молчали. Потом — троекратный залп из автоматов. Дань уважения.

Я подошёл к могиле. Положил горсть земли. Закрыл глаза на секунду.

Внутри сказал — себе:

«Шукшин. Тридцатый ближний. Завожу новую страницу для тебя — твоя и моя тетрадь, начиная отсюда. Прости, что не успел больше. Ты дал — много. Спасибо.»

Открыл глаза. Отошёл.

Огурцов был — рядом. Положил руку мне на плечо. На секунду. Потом — снял.

— Сёма.

— Я.

— Тридцатый.

— Тридцатый.

Дёмин подошёл с другой стороны.

— Серёж.

— Дёмин.

— Ты — выглядишь — усталым.

— Знаю.

— Не сильно — но видно.

— У меня сейчас — другая работа. Меньше физически, но — голова.

— Знаю. По телеграммам.

— Ты получаешь мои телеграммы?

— Иногда. Я — Шмыгалёву пишу про тебя, иногда. Он отвечает.

— Не знал.

— Я не докладывал. Просто — мы держим связь.

Я кивнул.

— Дёмин.

— Да.

— Ты — в первой линии?

— В первой. Полк моего фронта — на острие.

— Береги себя.

— Берегу.

— Не «берегу» — серьёзно.

— Я серьёзно.

— Хорошо.

Помолчали. Дёмин — посмотрел на Тарасова.

— Тарасов.

— Да.

— Скажи Ларину — то, о чём мы говорили в машине.

Тарасов помолчал.

— Серёж.

— Да.

— Мы с Дёминым — рассчитываем на тебя — после войны.

— В каком смысле?

— В том, что — после войны мы трое — соберёмся. У кого-нибудь. У тебя или у Дёмина или у меня. Куда позовут.

Я смотрел на них.

— Тарасов.

— Да.

— Я — пока не знаю, что я буду делать после войны.

— Я знаю. Ты не знаешь. Но — мы — будем тебе писать. И ждать.

— Я тоже буду.

— Тогда — договорились.

— Договорились.

Дёмин кивнул. Тарасов кивнул.

Мы стояли — трое, у могилы Шукшина. Огурцов — рядом, чуть в стороне, как всегда.

— Серёж.

— Да.

— Тогда — мы поедем.

— Когда?

— Сейчас. У меня — обратно четыре часа на машине. И — операция через неделю.

— Какая операция?

— Не могу — служебно. Скоро узнаешь.

— Знаю — что не можешь.

— Серёж.

— Да.

— До встречи.

— До встречи.

Мы обнялись — все трое. И — Огурцов рядом. Я пригласил его жестом. Огурцов — подошёл. Обнялись вчетвером, кратко.

— Дёмин.

— Да.

— Ты — Огурцову — попрощайся.

Дёмин обнял Огурцова отдельно.

— Сёма.

— Дёмин.

— Береги себя.

— Берегу. И тебя — берегу через ему. Серёжа держит тебя в голове постоянно.

— Знаю.

— И — Тарасова.

— Знаю.

— Тогда — счастливо.

— Счастливо.

Они уехали. Машина — старая полуторка, прыгающая по грязи. Я смотрел вслед.

— Сёма.

— Да.

— Они оба — в первой линии.

— Знаю.

— Это — может быть.

— Может быть.

— Я не спрашиваю — что будет.

— Не спрашивай.

— Не буду.

Из Шмыгалёвской дивизии мы выехали днём.

В машине — я молчал. Огурцов — тоже. Игнатов — за рулём, как всегда.

К вечеру мы выехали на главную дорогу. До Дарницы — ещё пять часов. Дорога — расквашенная, но проезжая. Игнатов вёл осторожно — не торопил.

— Серёж.

— Да.

—