Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

— Что?

Огурцов достал из вещмешка записную книжку Шукшина. Маленькая, в коленкоре. Раскрыл.

— Двести девятнадцать имён.

— Шукшин не врал.

— Не врал.

— Прочти — последние.

Огурцов прочитал. Последняя запись — десятое марта сорок четвёртого, через пару дней после того, как Шукшин лёг. Это был — обычный рядовой из неизвестного мне батальона. Рядом — пометка «при освобождении Умани».

— Сёма.

— Да.

— Шукшин — до последнего записывал.

— До последнего.

— Это — наш стиль.

— Наш стиль.

— Это, видимо, — я научил Шукшина.

— Не научил. Он — сам пришёл.

— Откуда знаешь?

— Видел в декабре сорок второго. Когда он у тебя в кабинете в Бекетовке листал тетрадь. Я тогда подумал — он не из тех, кто впервые видит. Он — узнавал.

Я кивнул.

— Тогда — мы оба пришли к этому, не зная — друг друга.

— Это — и есть метод.

— Это и есть метод.

Огурцов закрыл книжку. Положил мне в нагрудный карман — рядом с обручальным кольцом Шукшина.

— Серёж.

— Да.

— Сегодня — много за один день.

— Много.

— Знаешь — что главное?

— Что?

— Главное — что Шукшин — спокойно ушёл. У него — было всё.

— Что — всё?

— Жена в Москве. Близкий командир рядом — Шмыгалёв. Тетрадь — двести девятнадцать имён. И — тот, кому он мог передать тетрадь. Это — ты.

— Это — много.

— Это — всё.

— Это всё.

Я смотрел в окно. Дорога — серая, мокрая. По обочинам — поля, всё под чёрной грязью, в которой уже пробивалась трава. Март переходил в апрель.

— Сёма.

— Да.

— Я в Кубышево — когда позовёшь — приеду.

— Знаю.

— У меня в голове — твой адрес.

— Я не давал тебе адрес.

— У Зыкина есть. Я попрошу.

— Хорошо.

Огурцов помолчал.

— Серёж.

— Да.

— Я тебе — что-то скажу.

— Слушаю.

— Мы — в этой работе — стали как братья. Я в Кубышево — это сказал в декабре, после Большой Луки. Сейчас — повторяю. Для подтверждения.

— Сёма.

— Я.

— Я не повторял с декабря.

— Знаю.

— Подтверждаю.

— Хорошо.

Помолчали.

— Сёма.

— Да.

— Шмыгалёв — может не пережить войну.

— Почему?

— Я видел — он постарел сильно. И — Шукшин был ему — близкий. После Шукшина — будет тяжелее.

— Шмыгалёв — крепкий.

— Все крепкие — пока есть, на ком опираться. Когда — главная опора уходит, и крепкий ломается.

— Это — твоя мысль или общая?

— Общая. Из той жизни.

— Понятно.

Игнатов слышал, но молчал — он давно знал, когда я говорю с Огурцовым — он не присутствует. Это была его — деликатность.

— Серёж.

— Да.

— Если Шмыгалёв сломается — что — будем делать?

— Не знаю. Может — поедем к нему.

— Хорошо.

К Конева мы прибыли поздно ночью.

Я не сразу пошёл в штаб — было поздно. Зашёл в наш барак. Огурцов лёг сразу — он был — выжат. Я тоже лёг.

Утром — пошёл к Коневу.

— Конев.

— Ларин.

— Шукшин — умер.

— Знаю.

— Откуда?

— Шмыгалёв телеграфировал. Я получил вечером.

— Понятно.

— Ваше состояние?

— Рабочее.

— Уверены?

— Уверен.

Конев смотрел.

— Ларин.

— Да.

— Я бы — отпустил вас на неделю. Если нужно.

— Не нужно.

— Уверены?

— Уверен. Работа — отвлекает.

— Это — правда. Я тоже так — после первой смерти близкого.

Я кивнул.

— Конев.

— Да.

— Шукшин в декабре сорок второго — сказал мне одну вещь, которую я запомнил.

— Какую?

— «Спасибо, что вы их помните. Это редко.»

— Хорошо сказано.

— Шукшин был — внимательный человек.

— Знаю.

Конев помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Что у вас — следующее?

Я думал.

— Конев. Я бы — съездил к Иваньковскому. Перед нашим следующим ударом.

— Зачем?

— У Иваньковского — сейчас тяжело. Он на участке, где Манштейн пытался деблокировать в феврале. Там — потерь больше всего в фронте. Я ему — нужен.

— Это — личное «нужен» или служебное?

— Личное.

— Тогда — езжайте.

— Спасибо.

— Не за что.

К Иваньковскому мы приехали через два дня.

Иваньковский встретил у штаба. Постарел — как Шмыгалёв. Только Шмыгалёв постарел медленно, а Иваньковский — за полгода резко.

— Серёжа.

— Иваньковский.

— Я слышал — Шукшин.

— Шукшин.

— Я знал его — мало. Один раз встречались — в Бекетовке.

— Помню.

— Достойный был.

— Достойный.

Помолчали.

— Серёжа. У меня — тяжёлое.

— Знаю.

— У меня в дивизии — за февраль потеряли четыре с половиной тысячи. Это — почти треть.

— Знаю.

— Я устал.

— Знаю.

— Я не умею — больше учиться у тебя. Не потому, что — не доверяю. А потому, что — голова уже не вмещает.

Я смотрел на него.

— Иваньковский.

— Да.

— Я к тебе — не учить приехал.

— А зачем?

— Постоять рядом.

Он смотрел.

— Это — много.

— Это и нужно.

Мы пошли в его штабную избу. Иваньковский — налил мне чая. Себе — водки. Это было — у него ново. Я знал — Иваньковский раньше пил мало.

— Иваньковский.

— Да.

— Сколько ты пьёшь?

— Один стакан в день. Не больше.

— И — когда?

— Вечером. После сводок.

— Это — началось — когда?

— Январь. После одного штурма деревни, где мы потеряли сто двадцать за час.

— Иваньковский.

— Да.

— Это — путь, который ничем хорошим не кончается.

— Знаю.

— Тогда — почему?

— Потому что без — не сплю.

— А с — спишь?

— Сплю.

— Это — не сон. Это — отключение.

— Знаю.

Я смотрел в чашку с чаем.

— Иваньковский.

— Да.

— Я тебе скажу одну вещь. Не как командующий командующему, а как тот, кто видел много.

— Слушаю.

— Я в Кострики в октябре — видел дом, в котором всех увели. На крыльце был детский ботинок. Один. Это — было — поворот в моей голове.