Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

— Помнишь?

— Конечно. Я тебе диктовал, когда ты записывал. Молодой был, девятнадцать лет.

— Я был на похоронах.

— Я тоже. Серков лежал у дороги, мы шли мимо. Ты остановился, записал.

— Ты помнишь больше моего.

— У меня цепкая память. Деревенская.

Я сел напротив.

— Сёма. Зачем еду — понимаешь?

— Понимаю.

— Объясни мне, чтобы я понимал.

Огурцов помолчал.

— Серёж. Ты ведёшь тетрадь два с половиной года. Имена в ней лежат, никто их не видит, кроме тебя и меня. А у каждого имени где-то есть мать или отец, или жена, или дети. Они получили похоронку, в которой написано «пал смертью храбрых», и больше ничего. Ни как, ни где, ни рядом ли был кто-то знакомый.

— И?

— И ты можешь к одной приехать. Сказать, как было. Это много.

— Только к одной из четырёхсот.

— Одна из четырёхсот лучше, чем ноль. Шукшин сказал то же словами другими.

Я кивнул.

— Сёма.

— Я.

— Со мной поедешь?

— Со мной.

— Я не как приказ.

— Я и не как подчинённый.

Выехали третьего апреля.

Это был уже не март, как я планировал, а апрель. Конев попросил остаться ещё на четыре дня по операции. Я остался.

Игнатов вёл. Огурцов сидел рядом со мной. Дорога шла на восток, через освобождённую Украину, через Сумскую область, в Курскую. Через те места, где год назад шли бои за выход к Курской дуге, в которых Серков, видимо, был жив.

Я смотрел в окно. Дорога была обычная, для апреля сорок четвёртого. Чёрная земля, кое-где зелень пробивалась. Деревни проезжали разные. Одни целые, одни обгоревшие, одни ещё стоящие, но с заметно меньшим числом жителей. Жителей считал я по дыму из труб. По дыму всегда было видно, как живёт село.

К вечеру первого дня дошли до Сумской области. Заночевали в селе Бутурлино у крестьянки, к которой нас определил по разнарядке местный начальник тыла. Хозяйка была старуха лет семидесяти, муж умер до войны, сын был в армии где-то под Кёнигсбергом, дочь жила в соседнем селе.

Огурцов с хозяйкой разговорился сразу. Они говорили час, пока я разбирал бумаги в углу. Я слышал краем уха про корову, про сено, про то, как немцы стояли в её избе шесть месяцев и старший лейтенант был неплохой, но младший лейтенант был плохой. Про то, как старший лейтенант просил у неё молоко за деньги, а младший просто брал.

Огурцов слушал, кивал. Иногда задавал вопрос, чтобы хозяйка продолжила.

Когда мы легли, я сказал:

— Сёма.

— Я.

— Ты её разговорил.

— Она сама разговорилась. У неё давно никто не слушал.

— Это твой талант.

— Это не талант. Это деревенское.

— Ты три года в армии, и оно у тебя осталось.

— Не уходит. Это, видимо, навсегда.

— Хорошо.

— Серёж.

— Да.

— Завтра доедем за день, если дорога не подведёт.

— Если не подведёт.

— Подведёт. Тут грязь хуже наших.

— Тогда заночуем где-то посередине.

— Заночуем.

Подвело. К Кравцово мы доехали только к вечеру второго дня.

Деревня была обычная для Курской области. Дворов пятьдесят, выстроены в одну длинную улицу вдоль балки, с прудом в нижней части. Половина изб целые, половина с разной степенью повреждения. Курская дуга прошла рядом, но не через саму Кравцово. Серков, видимо, ушёл из этой деревни ещё до Курска, в сорок втором или раньше.

Игнатов остановился у первой избы. Я вышел спросить.

Из калитки вышла женщина лет сорока, с платком на голове, в длинной юбке. Посмотрела на нас без удивления, как смотрят люди, которые много раз видели приезжих военных.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищ командир.

— Я ищу мать рядового Серкова Алексея Ивановича.

Женщина помолчала.

— Это Анна Тимофеевна.

— Жива?

— Жива. Третья изба от пруда, по правой стороне. На крыше железо.

— Спасибо.

— Не за что.

Я вернулся в машину.

— Сёма. Анна Тимофеевна. Третья изба от пруда.

— Едем.

Подъехали к избе. Двор был чистый, маленький. Корова в загоне, две курицы во дворе, поленница у стены. Дом старый, бревенчатый, но крыша новая, железная.

Я вышел. Огурцов тоже. Игнатов остался в машине.

Я постучал.

Дверь открыла маленькая женщина, лет шестидесяти пяти, в платке, с морщинистым лицом. Глаза у неё были спокойные. Это были глаза человека, который уже всё пережил и больше не боится.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Анна Тимофеевна?

— Да.

— Я подполковник Ларин. Это старшина Огурцов. Можем войти?

Она посмотрела на меня внимательно.

— По Алексею.

— По Алексею.

— Заходите.

Изба была маленькая. Печь, стол, две лавки, в углу икона. Над лавкой фотография на стене. Я сразу её увидел. Молодой парень в форме, фуражка набекрень. Серков перед уходом в армию.

Анна Тимофеевна указала нам на лавку.

— Садитесь.

Мы сели.

— Чай заварю.

— Не беспокойтесь.

— Я заварю.

Она поставила чайник на печь. Достала из шкафа три кружки, поставила на стол. Села на табурет напротив.

И смотрела.

Не спрашивала ничего. Ждала.

Я сказал:

— Анна Тимофеевна. Я приехал, чтобы рассказать, как погиб ваш сын.

Она кивнула. Молча.

— Я с ним лично знаком не был. Но я его записал в свою тетрадь, и я был у могилы.

— У какой?

— У сельского кладбища возле деревни Малая Криничка, под Кременчугом. Это Полтавская область. Сейчас наша.

— Когда?

— Семнадцатое октября сорок третьего.

— У меня похоронка пришла в декабре.

— Долго шла.

— Долго.

Она смотрела на свои руки.

— Подполковник.

— Да.

— Как он погиб.

Я подумал.

В тетради у меня было записано коротко. «Серков А. И., рядовой, разведвзвод третьего батальона, погиб при выходе из боя, осколочное в голову». Я помнил его. Помнил, как он лежал у дороги, накрытый шинелью. Я тогда остановился, потому что батальонный связной сказал «свой парень был, разведчик». Я записал. Это всё, что я помнил тогда. Но за полгода у меня в голове сложилась картина, не из памяти, а из того, что я знал о таких ребятах.

— Анна Тимофеевна. Он шёл в разведке. Группа возвращалась с задания, и попала под немецкий обстрел. Минометы. Один осколок попал в голову. Он умер сразу.

— Не мучился?

— Не мучился.

Она кивнула.

— Похоронили