Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

Это была первая такая пометка в тетради. До этого только имена.

Сейчас появился первый адрес. Первое лицо за именем.

Это было начало другой работы. Не вместо тетради, а параллельно. К некоторым именам я смогу доехать, к большинству не смогу. Но к некоторым смогу. Это лучше, чем ни к кому.

— Сёма.

— Я.

— Я хочу к ещё нескольким съездить. До конца войны.

— Знаю.

— Откуда?

— Видел тебя сегодня в избе. Это в тебе уже включилось.

— Скольких успеешь?

— Сколько успеем. Десять. Может, двадцать. Не больше.

— Лучше двадцать, чем ноль.

— Лучше.

Я закрыл глаза.

Засыпал, думая, что у меня теперь два дела. Первое, что было всю войну — записывать имена. Второе, новое — ездить к семьям к некоторым из этих имён. Это, может, не работа подполковника. Но это моя работа.

Конев одобрил без слов. Этого было достаточно.

Через два дня пришло известие.

Дёмин ранен. Тяжело.

Я ещё не знал подробностей. Знал только дату и факт.

Огурцов узнал одновременно со мной, по своей линии через Зыкина.

— Серёж.

— Знаю.

— Тяжело.

— Знаю.

— Едем.

— Едем. Завтра.

— Хорошо.

Я лежал на койке, не вставал. Думал.

Дёмин. Полковник, командир полка. Тридцать четыре года. Семь ранений до сегодняшнего, все лёгкие. Восьмое тяжёлое. Я не знал, насколько тяжёлое.

В голове было сжато. Я не хотел думать, пока не знаю подробностей. Но мысль повторялась сама. После Кулика и Безуглова. После Шукшина.

Огурцов молчал. Он понимал, что слова сейчас не нужны.

Это был апрель сорок четвёртого. До Берлина оставалось тринадцать месяцев.

Дёмин лежал в санбате где-то на западе. Я не знал даже, в каком санбате.

Завтра узнаем.

Глава 4

В каком санбате лежал Дёмин, я узнал утром.

Зыкин принёс мне записку. Полевой санбат сорок седьмой армии, село Олекса, Молдавия. Это был выход наших войск к Днестру, по плану апрельской операции на правом крыле фронта. Дёмин был там командиром полка в составе одной из дивизий.

Я прочитал запись. Огнестрельное в грудь и плечо, состояние тяжёлое, прогноз сдержанный.

Огурцов рядом, читал поверх моей руки.

— Серёж.

— Я знаю.

— Прогноз сдержанный.

— Знаю.

— Это значит, что выживет.

— Знаю. Не сразу. Но сегодняшняя сводка не говорит, что не выживет.

— Тогда едем.

— Едем.

Я взял у Зыкина пропуск, отписался Калюжному, что отбываю на трое суток. Калюжный кивнул, ничего не спросил. У него уже была привычка не спрашивать про мои отлучки. Конев меня отпускал, Калюжный это знал.

Игнатов завёл машину. Огурцов сел рядом со мной. Дорога была дальняя, к Молдавии шла по освобождённой Украине через Винницкую и Каменец-Подольскую области, около шестисот километров. С учётом дорог и пропусков на постах два с половиной дня.

Я смотрел в окно.

— Сёма.

— Я.

— Я хочу одно сказать.

— Слушаю.

— Если Дёмин не дотянет до моего приезда, я хочу быть рядом, когда сообщат жене.

— Жена у Дёмина в Москве.

— Я знаю. Если не дотянет, я еду в Москву.

— Поедешь.

— Конев отпустит.

— Конев отпустит.

— Не вернёмся к Коневу до начала мая, может быть.

— Может быть.

Огурцов помолчал.

— Серёж. У Дёмина детей нет?

— Нет. Они с Полиной поженились в тридцать восьмом, потом сразу армия. Не успели.

— Значит, только Полина.

— Только Полина.

— Это с одной стороны меньше горя, с другой стороны она одна.

— Она одна.

Я смотрел на проплывающие за окном поля. Апрельская Украина, чёрная земля, кое-где уже зеленело. Через полтора месяца тут будет хлеб.

— Сёма.

— Я.

— Я Дёмина с июля сорок первого помню.

— Я тоже.

— Он был сержант с двумя месяцами стажа.

— Я помню.

— Сейчас он полковник, командир полка.

— Я знаю.

— Это была наша работа.

— Это была.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Дёмин дотянет.

— Откуда знаешь.

— У меня предчувствие.

— Хорошее или плохое.

— Хорошее.

Я кивнул. Предчувствия Огурцова работали, как правило, в обе стороны. Когда он чувствовал хорошо, обычно выходило хорошо. Когда чувствовал плохо, тоже сходилось. Но он редко говорил предчувствия вслух. Если сказал, значит, проверял внутри.

В Олексу мы доехали к вечеру второго дня.

Село лежало на холме, над небольшой речкой, впадавшей в Днестр. Распутица здесь уже прошла, дороги были подсохшие. Санбат располагался в школе. У школы стояли несколько грузовиков, лошади, ходили санитары.

Я подошёл к дежурному в коридоре. Это был молодой военврач третьего ранга, лет двадцати восьми.

— Подполковник Ларин. Где полковник Дёмин.

— Палата номер три. На втором этаже. Состояние стабильное, в сознании.

— В сознании.

— Со вчерашнего утра.

— Я могу пройти.

— Можете.

Я пошёл. Огурцов за мной. На втором этаже был коридор с шестью дверями. Палата номер три у дальней стены. Я постучал.

— Войдите.

Палата была маленькая, на одного. Дёмин лежал на койке у окна. Гимнастёрка снята, грудь забинтована широко, левая рука зафиксирована. Лицо бледное, заросшее, под глазами тени. Но взгляд был ясный.

Он увидел меня, попытался приподняться.

— Лежи.

— Серёж.

— Лежи, Дёмин.

Я подошёл, сел на табурет рядом.

— Как ты.

— Терпимо.

— Серьёзно как.

Дёмин помолчал.

— Серёж. Я не вернусь в этот полк.

— Я понимаю.

— Грудь задело лёгкое. Подходящих движений у меня не будет долго. Командовать полком на марше с такой грудью не смогу.

— Знаю.

— Жукова я больше не догоню.

— Я не уверен, что это плохо.

— Может быть.

Он закрыл глаза. Открыл.

— Серёж.

— Я.

— Расскажи, как.

Я смотрел на него.

— Как ты получил.

Дёмин подумал.

— Полк форсировал Днестр у Атак. Это участок восточнее Сорок. Мы перешли реку в ночь на восемнадцатое апреля. Передовые батальоны закрепились на правом берегу к рассвету. Я перешёл утром, чтобы координировать на плацдарме.

— Дальше.

— На плацдарме был немецкий миномётный обстрел. Я стоял с командиром первого батальона, обсуждали закрепление. Мина легла в десяти шагах. Командира убило сразу. Меня осколками.

— Кто командир.

— Капитан Ноздрин. Молодой, лет двадцати семи. Из пополнения декабрьского.

— Долго был в полку.

— Четыре месяца.

— Запишу.

— Запиши.

Огурцов из угла, тихо.

— Сёма.

— Я.

— У тебя