Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

Я тебе тогда не сказал, что и Огурцов плакал. Огурцов — за всю войну. В тот день.

Иваньковский смотрел.

— И?

— И — если ты — пьёшь, чтобы не видеть Кострики свои — это не сработает. Они — никуда не денутся. Они — внутри.

— Я знаю.

— Тогда — может, попробуем — другое.

— Что — другое?

— Записать их. По именам.

— Это — твоя тетрадь.

— Моя. Я её — Шмыгалёву не предлагал, потому что — у него Шукшин был и свою писал. У тебя — нет рядом такого человека. Может — я тебе.

Иваньковский подумал.

— Ты сейчас — серьёзно?

— Серьёзно.

— Ты — мою тетрадь — заведёшь?

— Заведу. Имена — твоих погибших, которых ты помнишь. Я в свою впишу.

— Это — много.

— У меня — двести девяносто. Плюс — двести девятнадцать от Шукшина. Скоро — пятьсот. Твои — добавятся. Это — нормально.

— Серёжа. Это — необычное предложение.

— Это — единственное, что я могу.

Иваньковский встал. Подошёл к окну. Стоял.

— Серёжа.

— Да.

— Я подумаю.

— Хорошо. Не торопись.

— Сегодня — я скажу тебе.

— Хорошо.

Он стоял минут пять. Молча. Потом — повернулся.

— Серёжа.

— Да.

— Согласен. Я тебе — продиктую. Сегодня — двадцать имён. Завтра — ещё. По мере того, как — вспомню.

— Хорошо.

— Это — тяжело будет.

— Я знаю.

— И — водку — я брошу. Если — будем — это делать.

— Брось.

Иваньковский кивнул. Подошёл к столу. Взял стакан с водкой — не выпитый, утренний. Вылил в печку. Огонь — вспыхнул.

— Всё.

— Всё.

— Спасибо, Серёжа.

— Не за что.

Огурцов — молча из угла:

— Серёж.

— Да.

— Это — на меня тоже работает.

— Знаю.

— Я о Кулике — каждый день думал, последнее время. Сегодня — впервые меньше.

— Хорошо.

Я просидел у Иваньковского три дня.

За эти три дня — записал в свою тетрадь — восемьдесят семь имён из его памяти. Иваньковский — диктовал, я писал. Каждое имя — он говорил с паузой, с подробностью: кто, когда, где, как. Это была — его исповедь.

К концу третьего дня — Иваньковский был — другой. Не выспавшийся, не отдохнувший — но — что-то у него внутри встало на место.

— Серёжа.

— Да.

— Я — не знаю, как тебя — благодарить.

— Не нужно благодарить. Это — общая работа.

— Это — больше, чем работа.

— Хорошо.

Он помолчал.

— Серёжа. Ты — что-то изменил во мне.

— Я ничего не изменил. Ты сам — позволил себе — назвать.

— Это — то же самое.

— Это — не то же самое. Это — твоё. Я просто — слушал.

Иваньковский кивнул.

— Тогда — поедешь?

— Поеду. Через два часа.

— Серёжа.

— Да.

— Дойдём до Берлина — у меня будет — что тебе показать.

— Что?

— Не скажу. Сюрприз.

— Хорошо.

— Только — доживи.

— И ты — доживи.

— Постараюсь.

Я вышел.

Огурцов — у машины.

— Сёма.

— Я.

— Восемьдесят семь имён.

— Знаю. Слышал.

— Это — большая тетрадь будет.

— Большая.

— Завтра — у меня будут — пятьсот.

— Это — не статистика. Это — работа.

— Это — работа.

Огурцов кивнул.

Мы сели в машину. Игнатов завёл. Мы поехали обратно в Дарницу.

За окном — март переходил в апрель. Грязь — высыхала на ветру.

В кармане у меня — лежали:

— обручальное кольцо Шукшина; — записная книжка Шукшина с двумястами девятнадцатью именами; — моя тетрадь с почти четырёхсот именами; — восемьдесят семь имён Иваньковского, переписанные в мою на последних страницах.

И — мысль:

«Я веду — не свою тетрадь. Я веду — тетрадь всех нас, кто помнит.»

Это было — Шукшина мысль, переданная мне через смерть.

И — Иваньковского мысль, переданная мне через жизнь.

Они были — одной мысли.

Это — был март сорок четвёртого.

До Берлина — ещё четырнадцать месяцев.

Я не оборачивался.

Глава 3

В конце марта я попросил Зыкина об одном.

Зыкин сидел в своей приёмной перед кабинетом Конева, пил чай. Я подошёл, сел напротив.

— Зыкин.

— Подполковник.

— У меня просьба.

— Слушаю.

— В моей тетради есть имя. Рядовой Серков Алексей Иванович, тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения. Деревня Кравцово, Курская область. Погиб семнадцатого октября сорок третьего года под Кременчугом.

— Знаю эту тетрадь.

— У него где-то под Курском мать. Я хочу попасть в Кравцово.

Зыкин кивнул. Не задал ни одного вопроса.

— Когда?

— На следующей неделе. У меня окно.

— Какое расстояние?

— Думаю, четыреста километров от Дарницы.

— Это два дня туда, день там, два обратно. Пять дней.

— Конев меня отпустит на пять дней?

— Сейчас спрошу.

Зыкин встал, постучал в дверь Конева, зашёл. Я ждал в коридоре. Через две минуты он вернулся.

— Подполковник. Конев отпускает.

— Без вопросов?

— Без. Он сказал одну фразу.

— Какую?

— «Если бы ко мне приехал такой, я бы тоже это сделал».

Я смотрел на Зыкина.

— Это он про себя.

— Видимо.

— У Конева погиб кто-то близкий?

— Сын. В сорок втором. Я не должен был говорить, но раз пошёл такой разговор.

Я молчал.

— Зыкин.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что.

— Я не знал.

— Никто не знает. Конев не показывает.

Я кивнул. Вышел.

В коридоре думал. Конев со мной год работал, и я ни разу не заметил. У него не было ничего в лице, в голосе, в манерах, что выдавало бы. Он был просто командующий фронтом, ровный, точный, без эмоций. А внутри у него был сын в сорок втором, и он его помнил, и понимал, что значит «попасть в чью-то деревню к матери».

Это меняло Конева для меня. Не в смысле уважения. В смысле понимания, кто стоит во главе фронта. Человек, который тоже что-то прятал.

Я нашёл Огурцова в нашем бараке. Он чистил сапоги.

— Сёма.

— Я.

— На следующей неделе едем.

— Куда?

— Деревня Кравцово, Курская область. К матери Серкова.

Огурцов поставил сапог.

—